Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга - Страница 30

Мы ели в тишине, иногда обмениваясь неловкими взглядами. Скорее, неловко было мне, а Миша чувствовал себя, в этот момент, хозяином жизни. Вот наглец!

— Слушай, — спросила я, когда с пастой было покончено, и мы перешли ко второму бокалу. — Если ты такой весь… эстет. Квартира, Джулия Чайлд, «Рислинг». Что ты забыл в «Северных Зорях»? Почему чинишь всё подряд и воюешь с бойлерами в этой глуши?

Михаил покрутил бокал в пальцах, глядя на золотистую жидкость. Улыбка сползла с его лица, оно стало задумчивым.

— Устал, Марин. Я раньше… много где был. И на северах, и на платформах нефтяных. И бизнесом пробовал заниматься. После того, как с полярным прошлым пришлось завязать. Шумно там. Грязно. Люди грызут друг друга за любую мелочь. А тут, в Карелии… тихо. Лес не врет. Труба, если течет, то течет, а не улыбается тебе в лицо, держа нож за спиной. Мне нравится делать руками простые вещи. Чинить то, что сломано. Видеть результат. А эстетика… — он обвел рукой квартиру. — Это для души. Чтобы не одичать окончательно.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня тает мой внутренний ледник, который я выращивала годами. Передо мной сидел не грубоватый завхоз, а умный, раненый жизнью мужчина, который нашел свой способ быть счастливым.

И этот мужчина спас меня от Клюева. И купил мне штаны с начесом.

— Ты удивительный человек, Миша, — тихо сказала я. — Странный, но удивительный.

Он поднял на меня глаза. В них, глубоких, как лесное озеро, плескалось искреннее тепло.

— Ты тоже ничего, Снежная Королева. Когда оттаешь.

Мы сидели слишком близко к друг другу. Кухонный стол казался ничтожной преградой.

И тут случилось то, что обычно случается в дешевых мелодрамах, но в нашей реальности обрело зловещий смысл. Моргнул свет. Холодильник перестал гудеть. И абсолютная темнота накрыла квартиру.

— Оп-па, — голос Михаила прозвучал совсем рядом. — Опять свет отключили, подстанция не тянет. Вот достали.

Я вцепилась в край столешницы. Темнота была хоть глаз выколи.

— И надолго это? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Бывает на час, бывает до утра. Не бойся, я здесь.

Я услышала шорох, чирканье спички, и крошечный огонек осветил лицо Михаила. Он зажег толстую свечу, стоявшую на полке. Потом ещё одну. Теплый, живой свет заплясал по кухне, отбрасывая длинные тени.

— Романтика, — хмыкнул он, ставя свечу между нами. — Клюев бы удавился от зависти.

Теперь, при свечах, его квартира исчезла. Остался только островок света, два бокала вина, и мы двое.

Он посмотрел на меня через пламя свечи. Тени легли на его лицо, делая черты ещё мужественнее. Я почувствовала, как сердце начинает отбивать бешеный ритм где-то в горле.

Расстояние между нами сократилось до опасного минимума.

— Марина, — тихо сказал он. Его голос стал ниже. — А ты знаешь, что делают в скандинавских странах, когда отключают свет и за окном метель?

— Рассказывают сказки про троллей? — прошептала я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Не только, — он подался вперед. — Они греются.

Я сглотнула. Мне стало очень жарко. И я совершенно не знала, какой рецепт из моего арсенала подходит к этой ситуации.

Глава 20

Свеча догорала, превращаясь в бесформенную лужицу воска. Тени на кухне стали длиннее, словно пытаясь спрятать нас от всего мира. Вино в бутылке закончилось, но опьянение было не от него.

— Знаешь, Лебедев, — я крутила ножку бокала, глядя на танец пламени. — Я ведь думала, что ты просто неотёсанный мужлан. Такой, знаешь, персонаж из сказки про Машу и медведей, только без Маши.

Михаил усмехнулся. В полумраке его глаза блеснули.

— А я и есть медведь. Просто… иногда выхожу к людям. Когда есть хочется.

— Нет, — я покачала головой. Язык стал непослушным, но мысли, наоборот, обрели пугающую ясность. — Медведи не читают Джулию Чайлд. И не готовят карбонару без сливок. Ты притворяешься и носишь эту грубость, как я ношу свой китель. Чтобы никто не подошел близко.

Он молчал, глядя на меня в упор. Этот взгляд пробирал до костей сильнее, чем карельский мороз.

«Не смотри так, — подумала я, чувствуя, как сердце бешенно колотится. — Не надо. Ты же боишься снова поверить в нормальную жизнь, а я боюсь привыкнуть. Мы разные. И мы не сочетаемся».

— А зачем тебе китель, Марин? — тихо спросил он. — Вот скажи мне, Марина Владимировна. Ты красивая женщина, умная, талантливая. Готовишь так, что душу продать можно. Почему ты одна? Почему носишься со своей карьерой, как с писаной торбой, и строишь из себя железную леди? От кого ты прячешься за своими пинцетами и сифонами?

Я вздохнула, понимая, не смогу правду удержать в себе.

— Потому что я больше не хочу ни от кого зависеть, Миш. Никогда.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то едкое про санитарные нормы или про то, что шеф-повар — это призвание. Но слова застряли в горле. В этой тишине, при свечах, врать казалось преступлением.

— Я спряталась от хаоса, — выдохнула я. — От того, что в жизни нельзя проконтролировать температуру и время приготовления.

Я сделала глоток из пустого бокала, поняла это и поставила его на стол со звонким стуком.

— Я рано вышла замуж, думала, что по большой любви.

— И что? Размазнёй оказался? — нахмурился Михаил.

— Хуже. Он был маменькиным сынком. Бесхребетным придатком своей властной матери. Мы жили в их квартире. Свекровь контролировала всё, как я мою посуду, как трачу деньги, во сколько прихожу. А он молчал. «Мама лучше знает, Мариночка».

Я горько усмехнулась.

— Я пять лет пыталась быть идеальной женой. Училась готовить, чтобы угодить им. А потом, когда я захотела пойти на курсы шеф-поваров, свекровь устроила скандал. Сказала, что моё место дома, детей рожать, а не по ресторанам шастать. И он встал на её сторону. Сказал: «Марина, зачем тебе это? — А потом он ушел. К женщине, которая, по его словам, 'не давила и не хотела прыгать выше головы». Которая просто смотрела ему в рот. Я тогда поняла, что чувства — это ненадежно. Сегодня люблю, завтра не хочу. Валера решил выбрать «блюдо» попроще, как каша, — я хмыкнула, поняв, что сейчас эти воспоминания больше походи на анекдот, а не на мою жизнь. — Поэтому я выбрала кухню. С ней всё было понятно. Если ты всё сделала правильно и соблюла технологию суфле поднимется. Соус загустеет. Результат гарантирован. Я построила себе крепость из нержавейки, Лебедев. И мне там было спокойно. Пока не появился ты со своим ржавым бойлером и глазами, которые видят меня насквозь.

Я замолчала, чувствуя, как горят щеки. Кажется, я сказала слишком много. Снежная Королева не должна жаловаться на судьбу завхозу.

Михаил не смеялся. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. И от этого прикосновения меня не отдернуло, наоборот, захотелось прижаться щекой к этой ладони.

— Валера твой дурак, —веско сказал Михаил. — Манная каша — это, конечно, полезно, но быстро надоедает. А ты… ты как сложное блюдо. С перцем. Такое не каждый переварит, но если распробуешь, другое уже есть не захочешь.

— Спасибо за гастрономический комплимент, — фыркнула я, но руку не убрала. — Теперь твоя очередь. Это нечестно, ты вытащил из меня душу, а сам сидишь, как партизан. Почему сначала Антарктида, а почему завхоз? Почему ты, умный, начитанный мужик, сидишь в глуши и занимаешься всякой фигнёй, когда мог бы… не знаю, управлять чем-то большим?

Лицо Михаила помрачнело. Тени под его глазами стали глубже. Он убрал руку и откинулся на спинку стула, уходя в темноту.

— А что я? — он попытался уйти от ответа, привычно усмехнувшись. — Я человек простой. Родился, учился, женился, развёлся. Скукотища.

— Не ври мне, Лебедев. Сергей сказал, ты был учёным. Гляциологом. Подавал надежды. Что случилось?

Он помолчал, словно подбирая слова, которые не произносил очень давно.

— Я был начальником смены на станции. Молодой, амбициозный учёный. Писал докторскую. Думал, я всё могу. Что техника подчиняется мне, как тебе твои продукты. Я любил лёд, больше всего на свете. Мне казалось, в нём застыла. вечность и мечтал открыть новые формы жизни в подлёдных озёрах Антарктиды. А ещё у меня была жена. Лена. Красивая… как ты. Я думал, она меня понимает и ждёт.