Чужак (СИ) - Лещенко Владимир - Страница 16

Редкая птица — «гаврилка» — это щеголи вроде Сутанова. Из небедных и непростых семей, они выделялись особо пошитой у хороших мастеров формой и разными отступлениями от устава вроде шелкового носового платка или дорогого пенсне на цепочке. Прозвищем они обязаны, как сохранилось в памяти реципиента, какому то педелю из старых полицейских, припечатавшего явившегося в гимназию новоявленного денди в шляпе и галстуке.

— Экая гаврилка в котелке! -брякнул он употребив простонародное название галстука — и кличка тут же была подхвачена учениками. Начальство надо сказать при случае не упускало случая показать щеголям их место — отбирая неуставной платок или устраивая выволочку за белые туфли.

«Камчадалы» -но названию задних парт — даже в его школьные годы иногда их именовали Камчаткой. Там группировались уже безнадежные двоечники -на которых учителя махнули рукой. Обитатели местной Камчатки пользовались некоторыми привилегиями; например на их шалости педагог смотрели сквозь пальцы, лишь бы не нарушали тишину и редко спрашивал.

И были -самая редкая масть — «князьцы» — одиночки не примыкавшие к группировкам и держащиеся наособицу такие как Курилов — опять таки вспоминая будущий ХХ век и воровские термины — «один на льдине».

*Князь Кропоткин -известный ученый и революционер в своих мемуарах глухо обмолвился о нравах в Пажеском корпусе — «…Например старшие воспитанники — камер-пажи — собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер-пажи стояли в круге, другие — вне его и гуттаперчевыми хлыстами беспощадно стегали мальчиков. „Цирк“ обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный манер. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусах по поводу „цирка“, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше». Конец цитаты

Глава 7

Знакомство и город

…Сугов — вась бийет! —торжественно возвестил Быков отвлекая от воспоминаний и размышлений. Он важно пошел к конторке, стараясь на ходу важно покачиваться, как это делал директор. Подражал или втайне насмехался? Кто его знает?

Сергей радостно двинулся за ним, и Быков в эту минуту показался ему не таким и противным и нелепым

— До свидания, Симеон Акакиевич! — почтительно раскланялся Суров, получив от Быкова бумагу.

Быков надменно кивнул ему, что очень не шло к его несолидной -как тут говорили — мизерной фигуре.

— Эх ты, брызгун! — с неожиданной для себя веселостью воскликнул попаданец, очутившись в коридоре.

Он торопливо вбежал в свою камеру, из платяного шкафа достал серого казенного цвета шинель, слегка пахнущую какой-то дезинфекцией. Вот башлык, вот галоши, фуражка… Ранец — установленного образца — потертый уже — из из телячьей шкуры шерстью наружу. В минуту одевшись он заспешил на выход.

Раздался резкий звонок, призывающий в церковь.

— Шалишь, брат! Теперь меня не воротишь! — сказал сам себе Суров, устремляясь в радостном волнении по лестнице, и, обернувшись, погрозил в пространство кулаком.

…Сергей готовился встретить в швейцарской дворника или кого-то из родни, но увидел того кого, совсем не ожидал…

Высокий, грузный брюнет, в енотовой шубе нараспашку, с раздвоенной бородой как у какого нибудь епископа или адмирала с портретов в хрестоматии, вальяжно разговаривал с седым гимназическим швейцаром Ерофеичем (бывшим дворовым князя Казим-бея -как всем он солидно сообщал). «Отец!» -некое доброе атавистическое чувство вспыхнуло в глубине души попаданца, но когда он рассмотрел его грязноватую, обтрепанную шубу, услышал его не совсем твердую речь, это чувство сменилось раздражением и каким-то смутным стыдом. Он остановился на лестницы и оглянулся с беспокойством. Сверху доносился топот башмаков и сапог, смешанный с перекличкой ломающихся юных голосов: то гимназисты шли в церковь.

— Катались и мы в каретах, — важно говорил швейцару, не обращая на суету внимания, человек в шубе — таким холуям, как ты, по «синенькой»* на чай давали…

«Пьян!» -со страной злостью буркнул попаданец мысленно.

Павел Петрович Суров — отставной титулярный советник и бывший столоначальник Казенной палаты и в самом деле принял на грудь. Или как говорили здесь и сейчас — «заложил за галстук».

— А, узник! — приветствовал Павел Петрович Сергея и, пошатываясь, устремился навстречу.

«Надо обнять бы и приветствовать — ведь отец!» Не родной понятно отец, а здешний -но сейчас это значения не имело!

Но Сергей невольно покраснел от стыда: над лестницей проходили попарно гимназисты и через перила смотрели в швейцарскую, разглядывая гостя с нахальным любопытством.

— Здравствуйте, — пробормотал он. Здравствуйте… папенька!

— Так-то ты здороваешься с отцом⁈ — произнес отец. (Нет —не отец — хроноабориген Павел Петрович)

Путаясь в шубе, и вздыхая он, обращаясь к швейцару, прибавил:

— Нынче пятая заповедь читается по-новому; «Чти сына твоего и дочь твою»… Вот оно как!

Швейцар ухмыльнулся. Наверху кто-то фыркнул.

— Пан родитель под мухой! — послышался голос Куркина.

— Пойдемте же! — выдохнул Сергей.

Швейцар неспешно приотворил дверь -та со скрипом и шипением открылась. Павел Петрович, сердито бормоча что-то, боком пролез в дверь вслед за сыном и, выйдя на крыльцо сильно качнулся.

У Сергея отчего то кольнуло в сердце. Павел Петрович, едва поспевая, следовал за ним и при этом громко шлепал растоптанными ботинками.

Была уже вторая половина апреля; в воздухе носилось первое дыхание весны; снег сильно уже подтаял, и вдоль тротуаров текли мутные ручьи. В шубе, конечно, было жарко, и Павел Петрович поминутно вытирал потное лицо каким-то грязным лоскутком изображавшим вероятно носовой платок.

— Ну кто теперь ходит в шубе, — кто, кто? — твердил вполголоса Павел Петрович. Я — я ходю… то есть хожу! Отца стыдишься? — говорил он, невпопад и тяжело дыша. — Глупо, подло… Ты проживи сначала с мое, выпей до дна чашу… Молокосос! Погоди, умру, — вспомнишь отца… вспомнишь Бога!

«Насчет чаши не знаю — а выпить столько — нет уж — так определенно сдохнешь под забором!» -мысленно прокомментировал попаданец.

Сергей, не оборачиваясь, слушал речи Павла Петровича, и радость свободы, наполнявшая было всю его душу, быстро исчезала: отец, следовавший за ним по пятам, посылал ему вдогонку едкие недобрые слова, и Сергей, сам не замечая, прибавлял шагу, как будто спасаясь от преследования. Скука гимназическая уступала место обычной тоске чужака, ставшей ему привычной, и он не знал, которая из двух хуже. Укоры отца реципиента, его припухшее, землистого цвета лицо с налипшими на потном лбу волосами — все это порождало в Сергее глухое раздражение. Вырвавшись из-за казенных стен, он мечтал насладиться свободой, разнообразием впечатлений, стряхнуть с себя гнетущую скуку, познакомиться с миром в котором отныне живет — и вот, вместо всего этого, его встречают сердито-плачевные укоры, унылые улицы и непонятное семейное положение.

«Попаданец — уж попал так попал! — думал Сергей под аккомпанемент отцовских попреков. Отовсюду только и жди гадостей! Жить в семье папани-алкаша — вот счастье то!» Бог его миловал в детстве и юности -он вырос в нормальной хоть и развалившейся в итоге семье. Но соседи по подъезду сверху и и снизу ясно показали примеры как оно бывает… Обернувшись к здешнему отцу и прерывая его брюзгливо-жалобный монолог, он изрек злым напряженным голосом:

— Зачем вы пришли за мной в таком виде? — и надо сказать -огорчение было неподдельным: Сергею, казалось, что вся гимназия смотрела пять минут назад только на на них. И торопливо добавил…

— Батюшка, зачем же⁈

— Свинья ты! — отозвался Павел Петрович, неловко запахивая на ходу свою непрезентабельную шубу. — Я один вспомнил о тебе, а ты вот как благодаришь меня за это.