Чужак (СИ) - Лещенко Владимир - Страница 3

Проглотив пару таблеток Сергей побрел в комнату, думая может почитать или посмотреть телевизор… Не успел. Минуты через три ему вдруг стало адски плохо. В голове пошло жжение, нарастая и сдавливая виски. Потом ему показалось что задняя часть черепа сейчас отвалиться и мозги выпадут нафиг. Было так больно что он даже инстинктивно схватил руками затылок — стало чуть легче. Нет —не легче… Непонятный огонь казалось разрывал голову изнутри…

«Я кажется сейчас умру…» -отрешено и даже равнодушно произнес внутренний голос. Что это? Аллергия на травы? Или еще что?

Паника, как впрыснутый в вены яд, разлилась по телу, сжимая грудную клетку, не давая дышать. Он захотел вырваться из незримых пут, уже сковывающих его руки и ноги, только бы не дать себя утащить в надвигающуюся тьму… И не смог. Тускнеющие сумерки и завертевшаяся вокруг комната…

И вдруг он окунулся в холодный мрак — со смесью усталости, беспомощности и сожаления. Откуда-то набежала искрящаяся прозрачная волна, властно и нежно подхватила его и потянула в какую-то туманно-мглистую и одновременно звенящую на грани слуха могучим и торжественным гимном пучину… И он покорно растворился в ее безмятежной, всепобеждающей силе…

Тьма неслышно окутала со всех сторон, раскрыла бездонную пасть и втянула его в себя. Прозрачное ничто наливалось синим мраком.

Темнота. Мягкая и обволакивающая, она стремилась растворить в себе, размывая любые мысли и желания. Наконец все окончательно погасло, уступая ее настойчивому движению… Вспышка и сразу следом — тьма…

Возможно, пролетели секунды, а может, минула вечность. Времени здесь (Где???) не существовало… А потом внезапно настал момент, когда тьма взорвалась потоком синих и оранжевых искр, холод сменился ощущением падения. Сергей беззвучно закричал и…

Умер? Не умер? Исчез и вновь возник? Чувству этом не было названия… А потом сгинуло растворившись в первозданном мраке и оно.

Глава 2

Пролог

В прошлом

1888 год. Самарская губерния, губернский город Самара. 2-я мужская городская гимназия

Гимназист Суров Сергей Павлович восемнадцати полных лет доживал последний час жизни…

…В седьмом часу вечера директор — Анемподист Иванович Локомотов, за глаза и вполголоса — «Паровоз» — перед заседанием педагогического совета совершал свой обычный вечерний обход. Пансионеры готовили уроки; преподаватель младших классов и надзиратель Быков —он же по гимназической кличке «Брызгун», бывший дежурным, тихонько расхаживал по залам.

— Э… э… Суров! — воскликнул явившийся директор среди гробовой тишины, царившей в залах по которым бродили пансионеры. Солидный, грузный, в идеально подогнанном виц-мундире, блестя золотой медалью императорского благотворительного общества, он вполне оправдывал свое прозвище среди учеников.

Все как по команде повернули головы в сторону Сурова, а сам он, вздрогнув, поднялся, подошел к директору.

— Поздравляю! — произнес Локомотов, презрительно покачивая головой. Поздравляю, братец, поздравляю!.. Стоит вопрос о твоем исключении! Что ты об этом думаешь? И как полагаешь жить потом? В актеры хочешь идти? Или с шарманкой по улицам — а?

В залах послышалось сдержанное фырканье. Суров стоял понурив голову и смотрел на солидный директорский живот обтянутый дорогим мундирным сукном. На петлицы с галунами и одной звездой — статский советник, почти гражданский генерал…

— Ты гримасы-то не корчи! — презрительно цедил «Паровоз». Веди себя прилично! Почему у тебя двойки пошли, а?

Суров отвернулся и молча смотрел на двери рекреации.

— Почему ты бросил учиться, а? — продолжал директор с нажимом.

— Так… — буркнул тот. Им владело холодное безразличие…

— Так? Да ведь «так»-то и чирей не вскочит… да, не вскочит. Или тебе надоело учиться, а? «Не хочу учиться, хочу жениться» -как Митрофанушка? Сто с лишним лет минуло, — нарочито вздохнул директор — а Денис Иванович Фонвизин совсем не устарел! Как вчера «Недоросль» написан! Так, что ли?.. Отвечай! — громыхнул господин Локомотов.

— Тоска… — как бы про себя ответил Суров, окончательно отвернувшись от директора.

— Что, что? Тоска? Симеон Акакиевич, вы не знаете ли какого-нибудь средства против тоски… да, против тоски, а? -обратился он к дежурному. Я вот помню времена когда розгами сей недуг лечили!

Быков подошел, улыбаясь подобострастно. Пансионеры вытянули шеи и захихикали.

— Отчего это у тебя? Сглаз, что ли? — говорил директор, смотря на Сурова с брезгливым состраданием. — А -тебе наверное просто скучно у нас, а? Утешься: скоро мы расстанемся с тобой при таких обстоятельствах. Придется тебе покинуть гимназию, — что делать? Ну, что ж… иди в актеры… да… или в жокеи… э-э… куда хочешь… В гусары скажем… там ума не надо! Не зря Наполеон говорил про маршала Мюрата — «Чем глупей человек тем лучше его понимает лошадь!»

— В гусары собирается? — спросил появившийся инспектор Барбович —он подошел нарочито медленно переступая своими кривыми ногами.

Директор не удостоил его ответом, а заложив руки за спину и промычав что-то, отбыл из залы.

— Ты значит мечтаешь о шинели и солдатчине?.. Что? — спросил инспектор и, не находя на этот раз никакой остроты чтобы ввернуть ее, тоже пошел прочь.

— Пгавда, вы в гусагы собигаетесь? — спросил Быков, словно бы поглупевший от радости, что с ним лично заговорил директор.

— Петух индейский! — проворчал довольно громко Суров.

Надзиратель оторопел.

А товарищи по классу бывшие рядом- неразлучная троица — Куркин, Кузнецов и Тузиков засмеялись.

— Его кукарекству гимназические науки больше не надобны — он женится! — громогласно изрек Куркин, обращаясь к товарищам. — Купчиху Третьей гильдии за себя берет. Приданое — трактир на Плешивой Горке да бани на Живодерке! *

Гимназисты ответили нестройным хохотом. Гаслов поспешил убраться, делая вид; что ему тоже очень смешно.

Суров не вернулся в репетиционную залу, а направился к боковой чугунной лестнице, и, став у перил, принялся ожидать чего-то… Или ему просто хотелось побыть одному? Перевесившись через перила, он смотрел в глубокий пролет лестницы, освещенной в самом низу стенной лампочкой, при свете которой едва виднелся каменный пол нижнего коридора. Из учительской по временам доносились голоса спорящих, — особенно звучно бухал директорский бас.

А гимназист Суров стоял и думал

«…Отец, мать, Элен, Катенька, Белякова…» Сам не замечая, он принимался мечтать о Беляковой и быстро оборвал эти мысли. «Глупо, глупо, глупо!.. Я и первая красавица! А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.И к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Потом…»

Потом Суров ничего не обдумывал, ни о чем не рассуждал, но твердо знал, что, он сделает или, лучше сказать, что с ним случиться. А произойдет вот что: через полчаса или через час учитель Юрасов поднимется по лестнице, и Суров на лице его прочтет свою участь; тогда Суров просто перегнется через перила немножко сильнее, чем сейчас, и полетит вниз головой на тот каменный квадрат, что маячит внизу в тусклом свете керосина. Короткий полет и… Вот и все, и больше ничего не будет: не будет Сурова, не будет тоски, страха, злости… «Не буду ждать по субботам отпускного билета, а по понедельникам не буду возвращаться в гимназию; не буду лгать учителям, получать двойки, не буду… слоняться без конца по этим гнусным коридорам… не буду, не буду, не-буду… Из гимназии меня вытурят; я ни на что не способен и буду делаться все хуже и хуже. Мне воистину лучше всего умереть… Не увижу Беляковой: она даже не придет на мои похороны… она будет заниматься с Алдониным астрономией -ей будет не до моей смерти… Ах, все равно, только бы скорей к концу!..»