Чужак (СИ) - Лещенко Владимир - Страница 43

Направляясь на обед он вновь подумал про эту чертову Бразильскую империю, непонятно откуда взявшуюся. И мыс ленно махнул рукой. «Ну что сказать? — резюмировал кто-то внутри — мир может и параллельный, но вот экзамены предстоят самые нормальные…»

*М. Е. Салтыков — Щедрин на момент повествования (1888 г) был жив; его уничижительная характеристика романа — подлинная

* Под названием «Донжуанский список Пушкина» фигурирует несколько текстов — из-под пера самого Александра Сергеевича вышел только один.

*Попаданец радикально заблуждается — Бразильская империя существовала и в нашем мире с 1822 по 1889 годы. Рабство в ней официально было отменено 13 мая 1888 года. При желании читатели могут провести опрос среди своих знакомых (как провел автор) и они скорее всего узнают что про Бразильскую империю слышало незначительное меньшинство нашей публики.

Глава 19

Труды и дни попаданца

…День в пансионе начинался одинаково. Сперва в рекреации старые осипшие часы гулко били шесть раз.

Тогда в своей каптерке из-под сизого казенного одеяла выползал дежурный педель — сегодня это был Блошкин. Он собирался и плескал в лицо пригоршню воды в умывальне. Это темноватая, холодная комната, посреди которой длинная жестяная раковина-чан с торчащими кранами красной меди. Человек пятнадцать могут умываться одновременно. Потом он усаживался на длинной скамье, тянущейся вдоль стены умывальной, и начинал чистить сапоги и ботинки пансионеров — выставленные у другой стены. Возле скамей на грубо сколоченных столиках -подставках устроились большие чаши с полужидкой черной ваксой; тут же грудой навалены щетки, большие и поменьше. Вообще то полагается чистить самим пансионерам -но вопрос решается за мзду малую — в обувь вкладывается «семишник» -двухкопеечная монета. Потом — к семи часам педель проходил по всем спальням и звонил в колокольчик — большой и громкий- тот самый «дар валдая». Тогда все подымались, одевались — не все впрочем и шли в умывальную. Потом —еще с мокрыми лицами — все собирались для утренней молитвы в столовой. Там один из воспитанников старших классов читал Евангелие, а хор пел что-нибудь короткое — вроде «Се грядет…»

Потом давали почти несладкий чай — в тяжелых стаканах мутного пузырчатого стекла и хлеб…

«Занятно… -думал Сергей поглощая краюшку. В мое время на того, кто хлеб без ничего лопал, смотрели как на странного типа. А тут гимназисты, не нищие какие беспризорники, расхватали хлебушек простой и радуются…» Да и ему сытно.

После утреннего чая до начала занятий в гимназии оставалось часа полтора, и часы эти были весьма напряженные — ребята повторяли наскоро предметы и уроки.

Потом гимназия заполнялась теми кто живет дома.

Вот они расходятся по классам. Попаданца уже посещала мысль что не так то и изменилась обстановка за будущие сто с лишним лет. Парты в несколько рядов, с проходами посредине; впереди — низкая учительская кафедра; на торцевой стене чёрные доски; с левой стороны несколько окон с простыми шторами и с матовыми стёклами в нижнем переплёте, чтобы воспитанники во время занятий не глазели на улицу; стены выкрашены светлою краской, а парты — изрезаны, исписаны и забрызганы чернилами. Разве что в переднем углу — образа, у задней стенки изразцовая приземистая печка, у которой зимой в холода так славно сидеть и греться, а сейчас собираются «камчадалы» -курнуть во вьюшку или вздремнуть. Ну еще на потолке не знакомые трубки «дневного света», а висят три на цепях — солидные, но без изысков и виньеток латунные десятилинейки

Первый урок — урок словесности…

Иван Иванович Кратов вызывает Кузнецова, требуя с него условленного «Онегина». Тот мнется запинается и с грехом пополам читает.

Учитель важно выговаривает Кузнецову

— Довольно… Стыдно русскому образованному человеку не знать «Евгения Онегина»…

(А Сергей снова вспоминает что открывал «Онегина» в последний раз когда дочка училась в школе и проходила его)

Потом педагог вдруг спрашивает вызванного:

— А читали ли вы милостивый государь учителя Пушника- Карамзина — его замечательное сочинение «Медный змий»?

— Читал — Иван Иванович, -с готовностью кивает гимназист.

— Очень интересно — кивает. И о чем же оно?

— Оно… -мнется школяр, — оно касается библейского предания о том что порок Моисей имел в качестве штандарта… эээ большого медного змея. Простите — я давно читал.

— Так вот -господин Кузнецов, — саркастически ухмыляется. Среди сочинений Николая Михайловича Кармазина нет никакого «Медного змия». Я обещал не ставить вам кол — но прошу помнить что вы у меня на заметке…

Кузнецов садится под смех товарищей.

— Ну, голова! Ну, египтянин! — с восхищением говорит тихо Курилов явно про наставника и иронически крякает.

История — все тот же Астопин — все тот же Иловайский. Первое ополчение, Ляпунов, бояре Нагие… Свержение Шуйского…

А Сергей вдруг нашел в памяти Сурова забавное воспоминание -как на переходном экзамене из четвертого в пятый класс товарищ, которому достался билет о Троянской войне, шепнул, когда они оба сидели и готовились: «Я все помню, но забыл, какое отношение имел император Траян к Троянской войне?». И Суров захотел было сказать что что он был влюблен в прекрасную Елену, но усовестился и сказал что тот жил на тысячу с лишним лет позже…

В общем происходило исстари заведенное, с давних пор одобренное, медленно вколачивание знаний в головы гимназистов. Точно вода на плотине деревенской мельницы — промелькнуло у него -толчея, водовороты, пузыри, и слабое журчание с каким переливалась наука из речей наставников и книг в мозги учащихся. Мысль наверное из арсенала Сурова — попаданец деревенских водяных мельниц не застал…

Вот звонок, призывавший пансионеров к обеду.

Столовая длинная, но узкая и загромождена десятком длинных столов. В углу, под традиционными образами, помещался стол «воспитательский», на прочих столах — «столоначальниками» как иронически выражались недоросли были восьмиклассники.

Впереди, у образа, освещённого лампадою, которая теплилась в гимназической столовой и день, и ночь, встали певчие (им за участие в хоре ставят твердое «четыре» на Законе Божьем — будь ты хоть полным болваном -и по другим предметам дают поблажки), Регент взмахнул рукой, и раздалось: «Очи всех на Тя, Господи, уповают»… Затем все заняли места, застучали ложками. «Столоначальник» разливал суп. Вообще надо отметить за столом был порядок — отобрать у товарища булку или порцию -такого не водилось — надзиратели и учителя следили. Распределение блюд было привычно-однообразным: в понедельник щи без всякой заправки и вареное мясо с картофельным соусом; во вторник суп с картофелем и куском вареного мяса и пироги с кашей; в среду суп с ячневой крупою и вареное мясо с капустным соусом, а с четверга повторялись кушанья в том-же порядке. Разве что в пост давали рыбу, а в пятницу пироги были не с кашею, а с черничным вареньем, и эти пироги особенно нравились гимназистам. К обеду подавался довольно вкусный квас, а черный хлеб выдавали по паре ломтей на каждый прибор.

После обеда иногда недорослей — даже зимою — пускали гулять на двор, который был отделен от переулка каменною стеною, а с трех сторон покоем был окружен гимназическими зданиями. Зимою на дворе устраивали невысокие горы и с них катались на коньках и маленьких санках… В сухое время года — большой мяч, который подбрасывали ногами -еще не футбол и никаких правил. Иногда —городки -если приходил преподаватель гимнастики… А маленькие играли в пятнашки, или перышки. Одно время играли на деньги — меча монетой по монете и стремясь перевернуть пятачок — но начальство это пресекло. Но сейчас сыро и промозгло -так что юное поколение толчется в коридорах и залах — тихо шалит, покуривает и списывает друг у друга.

Но вот перемена кончается — и новый урок — обязаловка — Закон Божий.

Унылый, долговязый батюшка Антоний вошел в класс и приступил -помолясь. Пол-урока священник обычно спрашивал заданное.