Чужак (СИ) - Лещенко Владимир - Страница 59

— Мы к Леокадии Петровне Овсовой —сообщила баба Маня, тем уверенным тоном, что, наверное, остался в ее арсенале от времен советской торговли.

Мадам решила не обострять.

— Ну заходите, — бросила она, и пустив их в длинный полутемный коридор ленинградской классической коммуналки подошла к двери направо, постучала.

— Петровна — до тебя пришли!

И к ним вышла старушка — ей было сильно за восемьдесят как потому же понял Сергей. Хрупкая, с глазами, в которых отражалась долгая нелегкая жизнь.

— Маняша⁈ -обрадовалась она. А что ж не позвонила?

Старушка обитала в двух смежных комнатах… В памяти как ни странно осталось немного — комнаты, пропахшие старыми книгами и валерьянкой, выгоревшие обои и шторы и картины и фото на стенах.

— Ну как здоровье, как дела?

— Ну какие дела в моем возрасте. Я уже десять лет на пенсии.

Большая комната, полутемная, окнами во двор-колодец, с низким кожаным диваном. Там стоял шкаф с немногими книгами — как различил Сергей — старые учебники по механике и строительству.

На облупленном подоконнике рядом с чахлыми цветами выстроились пузырьки из-под лекарств, какие-то банки. Стеклянная дверь вела в соседнюю комнату, узкую, длинную, с балконом.

— А жизнь как?

— Ах, Машутка! Какая жизнь на девятом десятке… Соседи не дождутся, — она криво усмехнулась. — Чтоб улучшить условия значит… Две комнаты хоть и смежные. Да, так мы о чем?..

А Сергей рассматривал фото на стенах. Какие-то незнакомые люди, полуразрушенная церковь, почтенная пожилая дама чем-то похожая на маму. А вот солидный мужчина — пышные усы, заломленная фуражка, темный китель значительное лицо… Вот рядом с ним молодая еще женщина. Фото юного остроносого молодого человека, с пронзительным взглядом и легкой улыбкой. А рядом — его выцветший акварельный портрет.

— Ты почти не изменилась — Машенька, — сказала между тем Леокадия Петровна. — А Сереженька стал так совсем похож на нашего деда. Разве у дедушки Андрея глаза были синие, а у внучка твоего двоюродного — голубые. И вдруг произнесла:

— Как у моего Мишеньки…

И начала рассказывать.

— Талантливый был мальчик, — шептала она, поймав его взгляд в сторону выцветших фотографий. — Физик. Умный, умнее отца. Уже в на первом курсе он такие вещи придумывал, такие теории строил… Думала, он мир перевернет.'

Ее голос дрожал…

— А потом война… Он же в ополчение пошел. Не мог иначе. Говорил: «Мама, я должен защищать нашу Родину». И ушел. А я… я ждала. Каждый день ждала. А он не вернулся.

Тетя Леокадия прикрыла глаза, и он увидел, как по ее щекам потекла слезинка.

Она показала несколько тетрадей, исчерченных формулами и схемами. Сергей конечно, ничего не понимал, и думал -это лишь память… Теперь он думал — это были осколки гения, уничтоженного войной. Одной из сонмов жертв истории…

А потом вдруг тихо прошептала

— Ты знаешь, Манечка… Мне иногда кажется, что он жив… Может в плену был и… ты же знаешь — некоторые не вернулись… боялись. Может память потерял…

Он не помнил, как они уходили, а Леокадия Петровна стояла в дверях, провожая их взглядом, полным невысказанной боли. В тот день Сергей впервые столкнулся с трагедией, с необратимостью потерь. Миша, молодой, полный жизни и гениальных идей, стал лишь тенью, воспоминанием.

— А знаешь, Серёжечка, — вдруг произнесла баба Маня когда они уже спустились по лестнице — я вот сейчас вспомнила — у Кади и Максима Ивановича в квартире был буфет. Еще царский — во всю стену, с медными таким ручками. А в углу… -она помолчала. Видел пустое место в углу… Там стояло пианино… -тихо продолжила она. Все сожгли в блокаду… И книги… Такая была библиотека! Те книги -это Кадочка потом собирала — учебники супруга своего… Максим Иванович строил мосты на Волге, на Амуре… Знаменитые мосты, Сталинскую премию ему дали… У людей выпрашивала у букинистов покупала… Такая была библиотека… -повторила она. Эх помню «Библия» с рисунками Дюрера — издание одна тысяча семьсот двадцать девятого года — Лейпциг… Сейчас даже не знаю сколько стоит такая? — должно быть советский коммерсант в ней на миг вышел из полудремы.

…Невский весело встретил их шумом воскресного многолюдья. Стучали каблуки, неслись машины, смеялись девушки… А двоюродная бабушка была воистину не здесь…

— Я помню тот день как раз накануне… За неделю после начала войны. Максим Иванович сидел за пианино. Леокадия… — Господи… -она всхлипнула. Максим то еще шутил что мы смотримся сверстницами! Мы чего-то импровизировали и пели. А потом мы пили «кинзмараули». Не то что сейчас — сейчас вино испортилось… Да — знаешь — баба Маня грустно улыбнулась — вино испортилось, люди испортились… Машины стали лучше, а человек… — грустное молчание. Должно быть в ней сейчас пробудилась юная студентка-педагог — выглянув из-за наросшего за годы и годы.

… Война, эвакуация провинциальный детский дом с голодными ребятишками, замужество и военторг — потом обычный магазин в провинции вдруг куда то отошли…

… Да! -улыбнулась она — вино мы закусывали крабами. В магазинах было полно крабов -ты их наверное и не ел ни разу в жизни. А у нас даже реклама была «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны́крабы!».

Мы с Ирочкой —это племянница Максима Ивановича —она как раз закончила второй курс филфака, принялись обсуждать новые книги — четвертую книгу «Тихого Дона» Шолохова и «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского…

— Была у Ирочки подруга, Лида. Писала стихи такие, что сердце замирало. Про любовь, про мечты, про красоту мира. Так она сказала что нужно всем прочесть, «Маяковского начинается» Асеева и другие произведения. Она весной сорок второго — голод…

Потом Веня… ох — талантливый был студент-биолог, он мечтал о великих открытиях, о том, как будет служить науке и своей Родине. Он про стрептоцид так смешно рассказывал. Но он страстно желал найти лекарство от рака, чтобы избавить мир от этой страшной болезни. Вместе с госпиталем разбомбили…

А Миша — он про атомные исследования… Он был таким умным, таким светлым мальчиком,' — произнесла вдруг баба Маня, и в её глазах Сергей увидел невыплаканные слезы. — Я ведь была в него влюблена немножко…

Бабушка Маня говорила невпопад. И потом уже Сергей понял — она бессознательно хотела поведать хоть кому-то — ибо она была последней кто помнил их смех, их споры, их мечты. Она рассказывала, как они вместе гуляли по Летнему саду, как обсуждали книги, как строили планы на будущее. И всё это оборвалось так внезапно, так жестоко. О своих сверстниках — совсем юных, полных жизни и надежд, которые тоже не дожили до конца войны. Она вспоминала их смех, их споры, их первые влюбленности, и все это было оборвано так жестоко, так несправедливо.

Он тогда не понимал, но смутно почувствовал — что от живого яркого мира остались только эти две старухи.

А она продолжила рассказ, и из ее слов выплывало другое время — время тьмы и огня… Бомбежки, эвакуация наспех собранными автоколоннами, нескончаемые заходы самолетов в пустом летнем небе, когда дети кричали, а они, взрослые, обмирая от страха, вжимались в грязь обочин и кюветов…

— Из всей семьи после войны остались только мы двое… -продолжала она. Миша погиб, отец его работал на «Дороге жизни» и умер в блокаду, Ириночка умерла от воспаления легких… Мы остались с Кадочкой вдвоем. И я ведь жива только потому что увозила детей сотрудников в эвакуацию… Институт не закончила — так потом в военторг пошла работать, замуж вышла да овдовела… В мирное время… А профессор Гремиславский говорил,что у меня задатки большого литературоведа…

А потом добавила с горькой улыбкой.

— Там еще на столе у Леокадии стоял торт… Хороший такой бисквитный с кремом… «Рог изобилия» вроде назывался. Мне дали кусок, а я что-то не очень… Всю войну почти нет нет да и вспоминала — почему же я тот торт не съела?

Много позже Сергей понял что она чувствовала. Трагизм бытия — это не просто слово из учебника философии. Это реальность, которая стучится в двери каждого, кто живет достаточно долго. Это осознание того, сколько всего могло бы быть, сколько открытий, сколько прекрасных моментов, сколько жизней, оборванных преждевременно.