Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 29

— Сегодня он потерпевший, а завтра наоборот. Анна Владимировна, ну ерунду вы придумали!

— Ладно, — соглашается она, потому что какое ей, собственно, дело, что произошло с купчихой Штерн.

И Прохоров самым неожиданным образом вдруг сдается, как будто она все еще спорит:

— Да и черт с вами… Настырная, как вша… Прицепилась!

Рыжего жандарма зовут важно — Феофан Акиньшин.

— Батюшка мой приходской священник за Обводным каналом, — за обедом он болтает без умолку, не переставая жевать. — Сначала ни в какую в жандармы не хотел меня отдавать, всё боялся, что душа у меня тут иссохнет, зачерствеет, но я ведь тоже упрямый…

Анне достаются густой гороховый суп и нарядное пирожное с кремом. Нежный, украшенный розочками бисквит на какое-то время парализует ее — как будто в непроглядной мгле зажигается огонек надежды. Жалко и нелепо так верить в еду, но ведь это самое настоящее пирожное! В прежней, каторжной жизни — недостижимая роскошь.

— Так что же вас, Феофан, в полицию понесло? — спрашивает она, моментально привязываясь к тому, который ее кормит. Наверное, теперь в Анне больше собаки, чем человека.

Не сказать, что ей так уж интересна пустая болтовня, но внутри своей головы тоже опасно. Лучше держаться этого мальчика — авось так и протянет до вечера без новых приступов сумасшествия.

— Бог его знает, — лучисто улыбается рыжик. — С раннего детства как вижу шашку и каску, так в слезы: хочу такие же! А уж позолота на эполетах и вовсе лишала меня всякой воли. Ох, и непросто мне было сюда поступить, Анна Владимировна, семья-то не дворянская вовсе. И учиться пришлось, и благонадежность доказывать, и рекомендации искать… А вылететь со службы легче легкого, желающих на мое место — пруд пруди.

— Правда? — она так удивляется, что на несколько мгновений даже про суп забывает. — Неужели вот так, с улицы, не попасть?

Он заливисто смеется, запрокинув голову. Анна хмурится.

Дрянная работенка, куда ее запихнули силком, доступна не каждому?

— А вы будто не знаете, какие сказки про вас сказывают, — отсмеявшись, Феофан понижает голос, оглядывается даже по сторонам, будто их могут подслушать.

— Избавьте меня от досужих сплетен, — пугается она.

— Простите, — он снова смущается и несколько долгих минут ест молча. Потом вскидывает лукавый взгляд, и у Анны падает сердце: не избавит. — А вы действительно знаток преступных душ?

— Что? — она оторопело моргает.

— Ну, Архаров вас держит при себе потому, что вы с другой стороны… со стороны душегубов, стало быть. Где наши сыскари заплутают — там вы всё и разложите. Из опыта… собственного…

Он снова алеет под ее взглядом.

Анна приходит к выводу, что ей нравятся рыжие. Так легко менять их окраску.

Жандарм Фёдор приводит Быкова к двум часам дня. Студент еще не знает о том, что его резонатор — возможный соучастник убийства. Никто не сообщает ему лишних подробностей.

Голубев уехал с Бардасовым, Петя ковыряется со счетным автоматом, но явно любопытничает, крутится, прислушивается.

Прохоров тут как тут — гоняет чаи на чертежном столе.

Анна едва держится на ногах.

— Взгляните, пружина замкового механизма системы «Хильгер-Форбс», — она указывает на верстак. — Скажите мне, как механик механику, отчего она могла лопнуть?

Быков собран, но не испуган. Не мельтешит, лишние вопросы не задает. Склоняется над лупой, выносит вердикт почти сразу:

— Длительное циклическое напряжение. Видите характерный зернистый излом? Это не мгновенный перегруз, ее долго трясло. Иначе говоря, усталость металла.

— От чего же он так устал? — уточняет Анна и слабо завидует злополучной пружине. Лопнула, да и всё, хорошо ей теперь, спокойно. Жаль, что люди живучее металла.

Быков выпрямляется, трет подбородок.

— Резонанс, — говорит просто. — Кто-то или что-то заставило ее вибрировать на собственной частоте. Дни, может, часы… но непрерывно.

И — осекается. В глазах мелькает недоумение, а потом медленно возникает растерянность:

— Вы подозреваете?.. Вы поэтому меня?.. Значит, мой резонатор работает?

— Уж так не радуйтесь, — бурчит Прохоров. — Ваш резонатор проходит по делу о взломе домашнего хранилища.

Анна не знает, почему он не говорит об убийстве, — наверное, эта какая-то особая полицейская метода.

— Кхм, — Быков пытается потушить энтузиазм создателя, чье изобретение себя оправдало.

— Сколько времени понадобилось бы, чтобы пружина лопнула? — спрашивает Анна.

— Тут расчеты нужны, — оскорбленно говорит студент. — Я вам гадалка, чтобы сходу ответить? Не меньше двух суток, пожалуй.

— А сколько ваше устройство работает без заряда?

— Ну вот примерно столько и работает. Как будто у меня было время испытывать… Нет, ну вы подумайте! В сейф забрались, в хранилище вломились… вот времена пошли, одно ворье кругом. А вы чай пьете, — нахально упрекает он Прохорова.

— Кража произошла в понедельник, — тот флегматично тянется за новой сушкой. — Где был резонатор со вторника по среду, нам неизвестно. Но в четверг он попал в хранилище, а в субботу пружина лопается. Что ж, это уже кое-что. Скажите мне, голубчик, ваша бонбоньерка была настолько ценной, чтобы ее стоило помещать в хранилище?

— Да вы что! Стекляшка и латунь…

— Как активировался резонанс?

— Да просто… Открываешь крышку — и работает. Там пружинный двигатель, спер у карманных часов.

— Анна Владимировна?

Она качает головой — кажется, всё понятно.

— Ничего не понятно, — вздыхает Прохоров. — Петя, проводите нашего пострадавшего к писарю, пусть напишет подробно всё это… И бонбоньерку свою нарисуйте, что ли!

Он ждет, пока за ними закроется дверь, а потом поворачивается к Анне:

— И что вы об этом думаете?

— Наверное, это были очень дорогие конфеты, раз понадобилось запираться ото всех, чтобы их съесть, — невесело шутит она.

Прохоров ухмыляется:

— Вот он, ваш знаменитый преступный ум, полюбуйтесь-ка… Я ведь, Анна Владимировна, насчет конфет тоже подумал. Обертки на экспертизе, а содержимое… Где же тут отчет Озерова?..

Пока он роется в папке с делом, Анна с трудом осознает этот выпад. Неужели и правда вся контора шепчется о том, что она — знаток преступных душ? Откуда взялась сия легенда?

Впрочем, не самый страшный повод для злословия. Сейчас Анна о себе гораздо худшего мнения, чем могут вообразить самые отъявленные сплетники.

— Так вот, — Прохоров извлекает нужную бумагу, — конфеты в желудке купчихи Штерн — это шоколад, марципаны и цукаты. Отличное сочетание, по мнению Наума Матвеевича, ибо всё это переваривается медленно. Звучит дорого, как считаете?

— Отец такие у Жоржа на Малой Морской заказывал, — механически вспоминает Анна, — или в «Бомонде» у Кюба.

— Батюшки мои, — он смотрит на нее с умилением, — я и позабыл, что в прежние времена вы сорили деньгами. Расскажите мне, каково это — чистить хвосты ямщикам?

— Хвосты лошадям, сюртуки ямщикам, — поправляет Анна равнодушно. — Вы хотите меня задеть, Григорий Сергеевич? Неужели и правда думаете, что управитесь?

Он озабоченно качает головой:

— Ступайте домой, Анна Владимировна. Вам следует выспаться.

Сбежать из конторы хочется очень. Но она лишь разворачивается к Прохорову спиной, склоняясь над сломанным хронометром:

— А вы мне, Григорий Сергеевич, не начальник. У меня свой Голубев есть.

И тем не менее она спешит прочь, как только часы отбивают пять. Анне дурно от мысли об общежитии и ночи безумия, которая еще до конца не развеялась. Она бредет к набережной Фонтанки и сама не понимает, как оказывается у Второй барачной больницы.

— Чижик-пыжик, где ты был, — напевает Наум Матвеевич, придирчиво разглядывая обернутые в рогожи бесформенные длинные свертки. Они лежат на грубой телеге, санитары привычно поднимают в четыре руки один из свертков и заносят внутрь. Еще два остаются под открытым небом.