Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 4

— С чего бы Ивану открывать вам этот символ? — не сдается Анна, твердо намеренная ни за что не верить Архарову.

— Вы были запасным вариантом, — он откидывается на спинку стула, и в его взгляде появляется что-то откровенно сочувственное. — Когда Раевского доставили в крепость после плетей, состояние его было, мягко говоря, плачевным. К тому же простуда, истощение. Тюремный врач прописал хину, но, знаете, казенные лекарства… — он делает легкий, презрительный жест рукой, — едва ли способны поднять на ноги. В общем, ваш Раевский был настолько слаб, что… нарисовал знак для Ланской, умолял меня передать ей. Вы же понимаете, что у каждой был свой уникальный символ? У Софьи, у Ольги, у вас.

Анна медленно пьет чай. Софья, конечно. Только она уже на свободе, только она способна помочь.

— И что же дальше?

— Ланская давно покинула страну, — хмыкает Архаров, — о чем я и уведомил вашего Раевского. Тогда он решил, что и Анечка годится тоже… Если сможет вернуться в Петербург, то ни за что не бросит его в беде.

— Если жива, если вернусь, если не брошу… — она резко ставит чашку на стол. — Как много «если» для такого расчетливого ума. А вы что же, всех, кого посадили, навещаете?

— Не удержался от любопытства, — он улыбается, снисходительный к собственным слабостям.

Анна стискивает зубы и обещает себе: она посадит его за взятки. Устроит Архарову такое мерзкое будущее, что навсегда сотрет эту улыбку с невыразительной физиономии.

— Значит, вы передаете лекарства Ивану, — говорит она с нажимом, — а я поступаю на службу в полицию. Смешно, право слово, неужели нынче так туго с механиками?

Архаров меняется в одну секунду, его лицо озаряется одержимостью.

— Мне нужны лучшие! — восклицает он азартно. — Анна Владимировна, это специальный технический отдел — экспериментальное подразделение сыскной полиции Петербурга. Он создан для борьбы с новой преступностью и занимается раскрытием уголовных преступлений, в которых используются или являются мишенью сложные механизмы. Всё по вашему профилю, как видите.

Она снова смеется, бедное обожженное горло снова скрипит и першит:

— За этот профиль мне восемь лет дали.

— Просто прекрасно, — бессовестно радуется он. — Кто поймет преступника лучше другого преступника? Держите, — он достает из кармана несколько аккуратных купюр и кладет на стол, — купите себе приличной одежды. Жду вас послезавтра на Офицерской улице… Думается мне, вы помните это здание.

Анна видела его изнутри, а не снаружи, но не позволяет себе вспоминать. Не мигая, рассматривает купюры.

— Купить приличной одежды, — повторяет она. — Может, еще и вшей прикажете вывести?

Архаров невольно отшатывается, и она цепко хватает деньги, довольно ухмыляется.

Он же быстро берет себя в руки, провожает исчезнувший в ее торбе задаток одобрительным взглядом, а потом небрежно чиркает на клочке бумаги адрес, рисует залихватскую подпись:

— Это общежитие…

— Для сотрудников или поднадзорных? — не удерживается она от искреннего любопытства, ибо теперь является и тем, и другим. На секунду становится интересно, какие же силы Архаров задействовал, чтобы получить для нее дозволение на работу.

— Казенное общежитие для низших чинов, — и по его гримасе сразу становится понятно, что учреждение это гадкое и бедное. — Там живут курьеры, писари, младшие техники, а также другие… эм… полезные поднадзорные. Будьте всегда начеку, Анна Владимировна, публика сия далека от приличности.

— Выживу как-нибудь, — только от мысли о том, что скоро она получит собственную койку, Анну разбирает зевота. Сегодня она сыта, от тепла ее совсем разморило. Даже если вокруг будут храпеть душегубы и проститутки, ей не будет никакого дела.

Анна не очень хорошо знает здешние улицы, но уже слишком поздно, чтобы обращаться к прохожим. К счастью, дождь закончился, и свет газовых фонарей в лужах кажется ей добрым знаком, будто крупные светлячки мерцают под ее ногами.

По дороге она представляет себе, что подумал бы отец, узнай, где нынче обитает его непутевая дочь, и новый нервный смех разбирает ее до нутра.

С помощью наития и полустертых воспоминаний Анна все же добирается до Медного переулка, и крупная облезлая вывеска бросается в глаза: «Казенное общежитие для низших чинов № 7».

Это трехэтажный дом, когда-то наверняка бывший доходным. Желтоватая штукатурка местами осыпалась, обнажила кирпичную кладку, словно проступающие ребра. Окна грязные, но нет ни одного разбитого стекла — казенный порядок всё же довлеет над ветхостью. С парадного входа давно исчезли кованые завитушки, и теперь его украшает лишь усталая тетка с папироской.

— Новенькая? — спрашивает она, в один мимолетный взгляд оценив убогость тощей оборванки, стыдное пальто и пустую торбу. — Дуй к Потапычу, слева по коридору.

Анна тянет на себя тяжелую скрипучую дверь. Кажется, будто ее то и дело срывают с петель, и растрескавшееся дерево осыпается старой краской. В нос бьет запах банных веников, пережаренного растительного масла, пыли и едкой махорки.

Общежитие гудит, как растревоженный улей. Это приглушенный гам, сотканный из множества источников: надсадный кашель за одной из стен, скрип шагов, спор из-за карточной игры, звон посуды, чей-то монотонный, унылый напев. Из-за двери коменданта доносится храп.

Анна стучит в закрытую дверь, потом стучит еще раз, потом колотит ногами. Толстый заспанный усач открывает рывком, смотрит осоловело и грозно. Она сует ему под нос бумажку с адресом, а главное — с подписью.

Усач отступает в крохотную комнатенку, заставленную полками с папками. Анна остается на пороге, прямо под прицелом сурового взгляда государя с выцветшего портрета. Комендант смотрит на подпись в лупу, на просвет и разве что на зуб не пробует, потом долго листает разбухший журнал, сообщает коротко:

— Секция шестнадцать.

— А ключ? — хмурится Анна.

— Не полагается, — он громко захлопывает журнал, а потом и дверь у нее под носом.

Анна с упрямым видом перехватывает торбу. Ну ничего, эту ночь как-нибудь, а назавтра она обязательно разживется оружием. Если не полагается ключ, значит, нужен нож.

Ей достаются шикарные апартаменты: отдельный угол с собственным окном, отгороженный фанерной перегородкой, за которой живут, двигаются и дышат другие люди.

Из мебели — железная кровать с колючим одеялом и комковатая подушка, пропахшая табаком. Колченогий табурет, полка, раковина, таз, три крюка в стене, заменяющие шкаф.

Анна открывает окно, впуская внутрь сырость и свежесть. Наскоро умывается, сбрасывает башмаки, опускает ноги в таз с прохладной водой и несколько минут сидит неподвижно, пытаясь осмыслить события этого дня.

Она добралась до Петербурга, обрела работу и собственную кровать — все пустяки.

Главное: Иван Раевский жив, Иван Раевский здесь. А значит, она сделает все возможное, чтобы он увидел свободу.

Глава 03

Анна спит и не спит одновременно, слышит всё, что происходит вокруг: скрипы и шорохи, бормотания и ругательства. Она восемь лет провела среди механизмов, и оказаться среди людей страшно. Ведь они такие сложные, такие непредсказуемые — кто знает, на что способны?

И все-таки она спит, потому что ей снится Софья. В светлом платье, украшенном рюшами, она смеется, обнажая ровные белые зубы. Красивая, проницательная, умная.

— Почему ты так доверяешь ей? — однажды спросила Анна у Раевского.

— А почему нет? — легкомысленно улыбнулся он, застегивая манжеты. Рубашка на нем все еще оставалась распахнутой, и были видны гладкая грудь, плоский живот. Анна чувствовала себя обиженной из-за того, что он так быстро выбрался из ее объятий и уже одевается, и она, раздосадованная, нарочно не спешила вставать с постели, выставив из-под одеяла голое колено.

— Пока ей весело, Софья от нас никуда не денется, — пояснил Иван. — А веселье я ей обеспечу.