Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 47

— Что он, похоже, ювелир.

Анна встает с места, утратив к автоматону всякий интерес. Саша Басков открыто признавался, что мало смыслит в ювелирном деле, поскольку в университете изучал юриспруденцию, а лавка досталась ему совершенно случайно, кто знал, что скупердяй-дядюшка завещает ее именно ему.

«Да смотрите же, — смеясь, объясняла она ему, — вот этот кремовый помел — для серебра. А красный крокус — для золота».

Маркий? — пугался не привыкший пачкать рук Сашенька. Маркий, соглашалась Анна, потом не вывести… И в доказательство выводила крокусом на старой меди формулу оксида железа.

Потом и правда сложно было оттереть руки.

Вот и сейчас она старательно смывает кремовый налет, берет папку и отправляется наверх, к Архарову.

Глава 24

Дверь заперта — Архаров еще не вернулся. Анна стоит подле нее, как часовой, прижимая к груди казенную папку.

Прохоров выглядывает из кабинета сыскарей, смотрит недоуменно:

— Анна Владимировна, так нет никого! Вы велите Сёме доложить вам, когда Александр Дмитриевич вернется, чего зря стены подпирать.

Она молча мотает головой, и тогда он предлагает хотя бы чаю зайти попить.

Анне не нужно никакого чая. Ей нужен Архаров, человек, которого она всё еще мечтает уничтожить.

Как разогнавшийся поезд, способный двигаться только по рельсам и никак иначе. Она перебирает в памяти лекции из прошлой жизни, которые ей доводилось слушать в Техническом обществе — «пассажирский паровоз серии „Ад“… осевая формула 1-3-1… пар перегретый…»

На ту лекцию ее пригласил отец, и все оглядывались на него, шелестя шепотками, и даже инженер, рассказывающий про поезда, робел перед тем самым Аристовым, то и дело сбивался в мысли. Это раздражало и смешило одновременно.

«…Инерция, господа, — слышится ей и теперь, сквозь долгие годы, голос лектора, — страшная сила. Состав в восемьдесят осей на полном ходу не остановить ни заговором, ни внезапной преградой. Тормозной путь исчисляется сотнями саженей. Машинист может лишь гасить пар и надеяться на исправность тормозов…»

А на что надеяться Анне?

— Логика и здравый смысл, Александр Дмитриевич, логика и здравый смысл! — доносится громкий голос с лестницы, и через мгновение они появляются оба: Архаров и Лыков, первый по обыкновению застегнут на все пуговицы, второй нараспашку, распаренный, как после охоты.

— Анна Владимировна, — Лыков азартно взмахивает руками, — нашли мы голубчика! Алексей Полозов, и книжку, стало быть, читал, и в музее Мещерского художником трудился… Античный зал амурами пачкал! Библиотечный формуляр, конечно, не доказательство, но вы уж не тревожьтесь, мы всю его подноготную под лупой…

— Это… отрадно, — выдыхает Анна бессильно. Сейчас ей трудно разделить сыщицкие восторги.

— Вы ко мне? — Архаров звенит ключами, и она отупело отодвигается, давая ему приблизиться к двери.

— Загляните потом, — довольный Лыков блещет доброжелательностью, — я вам расскажу, как продвигается расследование. Да и вы, может, поспособствуете новыми счастливыми догадками.

Он так явно ею доволен, что Анне от этого хочется увернуться.

Архаров щелкает замком и молча отступает назад, приглашая ее войти.

Она ступает осторожно, вздрагивает, когда дверь за спиной тихонько закрывается. Стоит неподвижно, глядя на то, как он расстегивает шинель.

— Что у вас? — спрашивает он с какой-то особенной терпеливостью, которая уже стала почти привычной его манерой по отношению к ней.

— Дежурный принес, — Анна пристраивает папку на почти пустой стол. — Перепутал. А я открыла, уж не обессудьте.

Быстрый, стремительно-цепкий взгляд, и шинель летит на диван, как попало. Сползает на пол. Архарову будто всё равно, он даже не обращает внимания.

На папку тоже больше не смотрит — только на Анну.

И она не сводит с него глаз, уже не ищет призраков Саши Баскова, пытается прочесть нечитаемое и с отчаянием признает свое бессилие. Возможно ли так прятать любые чувства или у него и вовсе никаких нет?

— Мне жаль, — отрывисто говорит Архаров. — Должно быть, Коневский был близок вам.

— Он раздражал меня очень часто, — честно признается Анна. — И запах растопленного жира, которым он натирался от кашля, и бормотание бесконечное… И еще он шаркал ногами, порою ночами напролет… Шух-шух, шух-шух… Это сводило меня с ума. Но это был единственный человек, с которым я разговаривала восемь лет. Делила еду и тепло. Слушала его воспоминания… Его ведь за растрату туда снарядили, вы знали?..

Архаров рассеянно кивает.

— Сорок три рубля восемнадцать копеек, — отвечает с пугающей точностью. — Коли бы не в государственную казну руку запустил, получил бы куда меньше… Играл по-черному, вот и проигрался…

— Он и на станции играл, — Анна обхватывает плечи руками, замерзая в теплом кабинете. — Смастерил карты из старых инструкций… Обычно мы метали банк в штосс, кто продул — тому и приборы чистить. Вообще-то это была моя работа, но Игнатьич не разделял…

Он всегда находил им обоим какое-то дело, иногда довольно бессмысленное. «Нас скорее убьет не холод, Анечка, — повторял он, — а скука. Но мы ей не поддадимся».

И они не поддавались: чистили без особой надобности приборы, играли в игры, пересказывали другу другу прочитанные книги, сочиняли задачи и искали новые варианты решений…

День ото дня, год за годом.

— Я думаю, он уберег мой рассудок, — завершает она. — Восемь лет — это долго, Александр Дмитриевич.

Он соглашается — долго — мимолетным взмахом ресниц, тени под глазами будто становятся гуще. Отворачивается, листает папку на столе. Анна машинально поднимает его шинель, пристраивает на вешалку.

— Должно быть, у вас есть вопросы, — предполагает Архаров.

— Только один, — она кончиками пальцев касается ворсинок на плотном шерстяном сукне — те слегка влажные. Наверное, на улице снова дождь. Мелкий, нудный, смешанный со снежинками. — Где моя мать?

— В Иоанновском монастыре на Карповке (На самом деле женский монастырь на Карповке появится только через десять лет. Пришлось немного ускорить его возведение, поскольку только он подходил как к характеру Елены Львовны, так и географии нашей истории), — после короткой паузы сообщает Архаров.

— Где? — она вдруг чувствует страшную усталость,

разочарованно горбится. — Новая ложь, Александр Дмитриевич?

— Анна Владимировна, за кого вы меня принимаете, — иронично замечает Архаров. — Ложь, которую столь легко проверить, — несусветная глупость. На пар-экипаже до Карповки можно доехать за полчаса.

Вот бы она умела падать в обморок — темнота, тишина, побег из своей головы. Совсем ненадолго, чуть-чуть отдохнуть.

Но Анна крепко стоит на ногах, спокойно дышит, в глазах ее не мутится.

За окном и правда идет дождь. Мелкие капли легко разбиваются о стекло, превращаясь в водную пыль.

— Говорите, — просит она тихо, не глядя на Архарова. Непереносимо зависеть от него, непереносимо принимать помощь. Она только надеется, что отец достойно отблагодарил за всё это — и за проводы на каторгу, и за встречу с нее. Погоны, деньги, знакомства или протекции — неважно. Главное, чтобы ни капли жалости, ни капли… человеческого.

Анна не переживет, если Архаров выйдет за рамки делового соглашения.

— Я никогда не встречался с Еленой Львовной лично, — ровно говорит он. — Вот что мне известно: она прибыла в Петербург спустя неделю после суда. Вас уже отправили по этапу, и все ее прошения были совершенно бесполезны… Она добивалась аудиенции у его императорского величества, но вся милость царской семьи уже оказалась растраченной на Софью Ланскую.

— Четыре года ссылки, — Анне нет дела до того, как Софья получила столь мягкий приговор. Но слушать про мать тоже страшно, и она с облегчением тянет время.

— Изабелла Ланская, урожденная Эшенбах, на коленях просила императрицу о милости для дочери. Всё же она дальняя кузина ее величества, Ланские уберегли дочь от более страшной участи, но теперь всей семье запрещено возвращаться в Россию. Ланской, некогда блестящий дипломат, служит в каком-то захудалом немецком герцогстве…