Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 76

Анна пытается понять причины для такого визита и не может:

— Вы вдруг решили покаяться?

— Чтобы хорошенько покаяться, надо как следует нагрешить, — глаза у него совсем слипаются, и она тут же заверяет себя, что больше не задаст ни одного вопроса. Пусть человек спит себе, до Петербурга всё одно спешить некуда. Однако Архаров мужественно продолжает: — А я, как вы верно заметили, в аскезе… Но вот вопрос: кто по грешникам самый главный?

— Вы отправились к священнику, чтобы расспросить его о мадам Лили? — не верит своим ушам Анна, тут же забывая о своих добрых намерениях отстать от Архарова.

— И вот что интересно, — он укладывается головой на саквояж, вытягивает на лавке ноги, укрывается шинелью и окончательно закрывает глаза, — Розами в этом богоспасаемом городе называют девочек-младенцев, которых подкидывают к порогу церкви… Итого священник припомнил семь подкидышей, которым ныне исполнилось от семи до двадцати семи лет.

— В том смысле, что барышни мадам Лили свой приплод на паперть сносят?..

— И вот мы до обеда пытались вспомнить судьбу каждой Розы…

— Вспомнили?

Архаров не отвечает, дышит тихо и ровно, только ресницы дрожат. Анна разглядывает его внимательно, но нет такой отвертки, которая помогла бы разобрать сию диковинку на детали и изучить каждый винтик. Ясно одно: что-то сбоит внутри человека, что-то вызывает непримиримые противоречия.

Анна бездумно отворачивается к окну, там летят березы, тянутся заснеженные бескрайние поля — не различишь, где заканчивается земля и начинается затянутое облаками небо. Зима.

Падшие женщины, называющие своих дочерей Розами… а мальчиков как именовали?

Возможно, что и мадам Лили когда-то отнесла спеленутый живой сверток к церкви… Понятно, почему девицы хором молчали: каждая защищала свое.

Анна вдруг с ужасом вспоминает, как сама была близка к этой пропасти, — тогда, после возвращения с каторги, ей всё равно было, в какую яму падать. Сейчас та Анна не кажется ей даже человеком — загнанным зверем, потерявшим разум и готовым наброситься на каждого, кто подойдет близко…

Она и теперь не совсем настоящий человек — желаний никаких, глаза мертвые, но всё же, всё же…

Всё же к ней вернулось хоть какое-то достоинство. Младший механик отдела СТО — звучит куда лучше, чем продажная девка, верно?

Младенцы-подкидыши, сожженная «Анна Каренина», коленопреклоненный Ярцев, золотые купола монастыря на Карповке — всё сливается в одно, и колокольным набатом гремит оглушительное «вас».

Отмахиваясь от этого набата, Анна достает из саквояжа карандаш, записную книжку, выводит небрежно из-за тряски:

1. Тело не опознать. Женщина в мужской одежде, от 25 до 30 лет, не девица, не рожавшая. Мозоли, мускулатура. Яд, стилет, револьвер.

2. На вокзале в Москве жертва вела себя нагло.

3. Иванов номер два заказал и забрал специфические ключи для «Гигиеи».

4. В Твери жертва дошла пешком до борделя, использовала имя Роза, умело заколола мадам Лили. Потом вернулась в свое купе и поехала дальше.

5. Пока жертва убивала в борделе, кто-то подготовил ее убийство в купе.

6. Розы — ненужные младенцы.

7. Иванов номер два — сиделец из Петербурга. Откуда он знал, как превратить умывальник в орудие убийства?

8. Чего добивается Архаров?

Последний пункт она зачеркивает с такой силой, что продирает бумагу до дыр.

Анне скучно, и она пересаживается к почтовому служащему, предлагает сыграть в карты, коли они у него есть.

Он долго рыщет в ящиках, а потом с торжественным восклицанием извлекает старую, потертую колоду.

— В «очко», барышня? — предлагает застенчиво. — Уж в другое я не умею.

— А давайте, — охотно соглашается она.

— Тут ведь какое дело, — объясняет он торопливо, не слишком умело банкуя, — раньше я сортировщиком трудился, там с охранкой в одном прицепе катишься, всё веселее. А теперь, ишь, старший почтовый чиновник! — толстый палец взмывает вверх, и Анна превосходно может видеть чужие карты. — Изволь в улучшенном вагоне мыкаться… Вот и тоска берет: туда один, сюда один, одичаешь совсем.

— Не бывает, стало быть, у вас пассажиров? — сочувствует ему Анна.

— Таких залетных, как вы? Покамест не водилось. Да мы и вовсе в Твери не собирались останавливаться, это ваш полицейский начальник договорился…

— Обычно мимо пролетаете?

— По-разному. Если есть груз, то и останавливаемся. Мы же не пассажирский состав. К нам только зайцы иногда прилипают, — он торжественно выкладывает бубновую семерку и трефового валета.

— Семнадцать, — машинально считает она, спрашивает рассеянно: — Какие зайцы?

— Так знамо какие. Ушлые. Билеты-то нынче кусаются, а прицепиться к курьерскому — мило дело. Прячешься среди посылок и ушами прядаешь.

— Так холодно же, поди? Грузовые вагоны ведь не отапливаются?..

Анна выкладывает даму и туза, после чего подвигает к себе банк: двадцать копеек. Почтовый служащий смотрит на это с легкой печалью, потом достает из кармана еще гривенник.

— Не отапливаются, — кивает он, сдавая карты. — Да ведь и у нас не Сибирь. Это на северах околеешь, пока по мерзлоте за сотни верст доберешься куда, а тут закутаешься потеплее и как-нибудь ночь перебьешься.

— А вы и на севере служили или так, наслышаны?

— Где я только в молодости не служил, — угрюмо говорит он. — Как я этих каторжан лютых ненавижу, не люди — зверье! Бешеные они. Стоит волю почуять — глотки готовы рвать. А здесь зайцы тихие, драпают быстро… Поймаешь кого, сразу ныть начинают, мол, пощади, барин, всё с голодухи токмо…

Разговор о «каторжанах лютых» вызывает у Анны усмешку, которую она торопливо гасит. Знал бы бедный почтовый чиновник, с кем в карты режется.

— Экая докука с самозваными пассажирами, — торопливо говорит она, уводя разговор в сторону. — Вы их куда? В жандармерию?

— Когда туда, а когда и жалость возьмет… Тогда подзатыльником да наставлением обходишься.

Рука Анны замирает, и она придерживает валета. Говорливый дяденька вдруг кажется ей симпатичным, обыгрывать его исчезает охота.

— Ну надо же, — искренне дивится она. — Значит, жалко бывает горемык? Не вытравил из вас север всё доброе?

— А что ж, — пугливо волнуется он, — это вам в полиции всё по строгости положено, а мы почтовые, можем кое на что глаза-то прикрыть. И ладно, если морда бандитская, а бывает и шпана бесприютная… И без того с ними жизнь неласкова, так что ж их к жандармам волочь? Правда, однажды я вытащил из ящика одну девицу…

— Девицу? — поражается Анна. — Как же она с юбками в ящик втиснулась?.. Ваша взятка.

— А так и втиснулась, что в штанах была, — он приободряется, любовно оглядывает выигрыш. — Я ее за шапку хвать, а оттуда косица — хлясть! До чего злая попалась, пиналась и кусалась будь здоров! Вот ее-то, признаться, я вашим и отдал… Пожалел наутро — зеленая совсем, да уж больно дикая. Стыдно сказать, я к своей хозяйке расцарапанным, с фингалом пришел… Да вот, как вы, из Твери и драпала.

— Девица из Твери, — повторяет Анна медленно. — Злая да кусачая? И часто вам зайцы женского пола попадаются?

— Одна только и встретилась за все годы, а я на железке с детства… Поняла, куда ветер дует, и сразу юлить: пожалейте, дяденька, сироту, при богадельне росла…

— Не пожалели, — констатирует Анна и выкладывает всё же своего валета.

— А она меня драть жалела? — он страдальчески показывает на старый шрам на щеке. — Видите, как гвоздем расчертила?

— Зажило давно, — машинально отмечает она.

— Лет десять, считайте, прошло, — и вот тогда Анна совсем настораживается.

— Неужто и как звали помните? — спрашивает осторожно.

— Машкой представилась, да только не Машка она, на родное имя хоть как-то дергаются…

Не бывает таких совпадений, говорит себе Анна. Мало ли сирот, которые лучшую долю ищут! Но сердце всё равно бьется быстро-быстро.

— А сирота куда драпала? — задает она новый вопрос. — В Москву или Петербург?