Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 79

Она выходит со службы весьма довольная, искренне надеясь, что Голубев не потребует доложить ему, чем именно была занята весь день его младший механик.

На крыльце конторы стоит Прохоров в мохнатом тулупе, снег сверкает на его плечах и шапке.

— Анна Владимировна, я провожу вас немного, — предлагает он.

Она пожимает плечами, даже не пытаясь угадать, что на него нашло снова. Вечер тихий, морозный, зато ветер немного угомонился и гулять в кои-то веки приятно, не хочется натянуть воротник повыше и бежать в тепло со всех ног.

— Я ведь видел, с каким лицом вы сидели на совещании, — говорит Прохоров безмятежно. — И вас, Анна Владимировна, коснулась наша зараза, именуемая сыщицким азартом. Вы ведь у нас игрок, тесно вам в мастерской.

И хоть он сказал вслух, то что и ее саму терзало, она спорит из чистого упрямства:

— Да что вы, Григорий Сергеевич, это прежняя, молодая Аня страдала излишним пылом, а нынешняя Анна Владимировна полна смирения.

Он ухмыляется.

— Стало быть, нынешняя, смиренная Анна Владимировна, откажется снова поработать под прикрытием?

— По делу Ивановых? — немедленно загорается она. — Григорий Сергеевич, миленький, вы у этого подлого Сахарова что-то выяснили?

— Выяснил. Что он сдал кусачую девицу в странноприимный дом благотворительницы Филимоновой.

— Подождите, — Анна едва не подпрыгивает от интереса. — Это та самая Филимонова, на которую в последний год ваш беглый каторжник работал?

— Та самая.

— Какая чудная закручивается интрига, — восхищается она. — Отец всегда говорил, что от меценатов добра не жди. Мещерский вон людей обворовывал. А Филимонова, стало быть, с душегубами водится.

— Возможно, она верит в раскаяние? — предполагает Прохоров философски. — Впрочем, это вы у нее сами спросите.

— Я? У Филимоновой? — хмурится Анна, а потом хохочет, распугав стайку наглых воробьев. — Подождите, подождите, не подсказывайте, — умоляет она. — Я сама. Вы хотите отправить меня в гостеприимный дом? Бывшая каторжанка, недавно вернулась в Петербург. Дома нет, семьи нет… работы ведь тоже нет?

— Тоже нет, — кивает он.

— И вот я, стало быть, вся такая тощая и злобная, волосы пушатся, пальтишко старенькое, в кармане справка, являюсь к Филимоновой… прошу приютить сироту. И что дальше?

— Ничего особенного. Оглядитесь, поговорите с другими бедняками, или кто там у нее обитает. Если посчастливится, еще и поедите даром.

— Какое заманчивое предложение, Григорий Сергеевич, — иронически отзывается она. — Признаюсь честно, играть в казино под видом богатой вдовы было куда увлекательнее, но и богадельня сгодится.

— В таком случае завтра с утра жду вас у себя, проведу подготовку. И не волнуйтесь, Анна Владимировна, мы позаботимся о вашей безопасности, — он легко кланяется, прощаясь.

Она и не волнуется. Бояться за свою жизнь снова Анна пока еще не научилась.

Ну или по крайней мере, ей так кажется — ровно до той минуты, когда в темном переулке перед Анной не вырастает Борис Борисович Лыков собственной персоной.

— Добрый вечер, — учтиво произносит он, но лихорадочный блеск глаз явно таит угрозу.

Анна едва не отступает назад, но спохватывается, натянуто улыбается в ответ.

— Добрый вечер, — ровно говорит она.

— Как вы поживаете?

Ее не обманывает этот благожелательный тон. Страх толкается в грудь сильно, остро, и жизнь кажется сладкой-сладкой. Ну не станет же ее убивать полицейский сыщик посреди города! Какие глупости в голову лезут, подумать только.

— У меня все благополучно. А как вы устроились на новом месте?

Что-то опасное мелькает на его лице, и Анна тут же понимает, что ошиблась. Не стоило о таком спрашивать.

— Плохо, — бросает Лыков, оглядывается по сторонам, но редкие прохожие спешат по своим делам, не смотрят в их сторону.

— Очень жаль такое слышать…

— Ни черта вам не жаль, — грубо перебивает ее Лыков. — Но вот что я вам скажу, Анна Владимировна: или вы убеждаете Архарова перевести меня в более престижное место, или я снова отправлю вас на каторгу. Я много лет в полиции, я знаю, как такое устроить.

Ужас, куда сильнее, чем за свою жизнь, охватывает ее с ног до головы. Вернуться на каторгу — самое чудовищное, что можно себе вообразить. Ледяные иголки впиваются в загривок.

— Борис Борисович, — хрипло пытается объяснить ему Анна, — уверяю вас, я совершенно не в состоянии убедить в чем-либо Александра Дмитриевича…

— Уж позвольте вам не поверить, Анна Владимировна, — язвит он. — Вам ведь немногого надо. Достаточно простого обвинения в краже кошелька или взятку вам кто вручит… и все, прощайте, голубушка.

Это наверняка правда. Ее положение шаткое, куда хуже, чем у всех обыкновенных людей.

И Анна ломается — кажется, слышится треск, с которым замерзшее дерево рушится в буран. Она кричит — громко, во все горло, на тягучей, пронзительной ноте, отчего воздух в легких быстро заканчивается, но она все равно продолжает орать.

Из ниоткуда, из-под земли, должно быть, появляется филер Вася.

— Анна Владимировна?

— Держите этого человека от меня подальше, — задыхаясь, командует она и хватается за его рукав, чтобы удержаться на ногах. Их взгляды на мгновение перекрещиваются. «Ты не имеешь право мне отдавать распоряжения», — без слов сообщает он. «Помогите мне», — умоляет она.

Филер хмыкает и поворачивается к Лыкову.

Тот сердито отступает назад, разводит руками и уходит, не прощаясь.

— Спасибо, — шепчет Анна изможденно. — Я знаю, что вы за мной следите, а не охраняете. Просто… ничего другого в голову не пришло. Я так испугалась…

Она закрывает глаза, надеясь унять взбесившееся сердце. Глубоко дышит.

— Я отвезу вас в Захарьевский переулок, — говорит филер строго.

— Васенька, это правда обязательно? — теперь Анна пугается, что Архаров увидит ее слабые нервы и не пустит к Филимоновой. — Я завтра сама обо всем доложу.

Ей бы только немного времени, чтобы взять себя в руки!

— Анна Владимировна, — назидательно вздыхает филер. Она понимает, что Захарьевского переулка не избежать, и сдается. Она выросла в свете, притворство — вторая кожа. Справится как-нибудь.

Глава 40

— А я ничего не сделала, — насупленно объявляет Анна, когда Архаров открывает дверь. Он еще не успел переодеться, наверное, только зашел, вон шинель еще в руках держит.

Она отмечает, что он принимает ее слова без видимых сомнений, даже не переглядывается с Василием

— Проходите, Надежда как раз накрывает на стол.

Анна торопливо проскальзывает внутрь, однако замирает у двери, не желая задерживаться.

— Я все быстро расскажу, — тараторит она, — чего Василия на улице морозить, ему еще до дома за мной следить.

Архаров лишь едва поднимает бровь, то ли удивляясь неожиданной заботе о топтуне, то ли ее нежеланию пройти дальше прихожей. Однако вслух он ничего не произносит, позволяя Анне высказаться.

— Борис Борисович Лыков подкараулил меня на улице и потребовал, чтобы я убедила вас перевести его на более престижное место, иначе он отправит меня снова на каторгу, — выпаливает она без заминки. — Я не придумала ничего иного, кроме как попросить защиты у Василия. Всё.

— Понятно, — без особого интереса отзывается он. — Вы уверены, что не хотите остаться на ужин?

Ну, конечно, она уверена. Никаких больше совместных обедов или ужинов. Однако страх все еще носится по ее венам, вызывая внутреннюю дрожь во всем теле. И этот страх сильнее намерений держаться от Архарова подальше. Анна медлит, соображая, как бы его уговорить ей помочь.

— Я понимаю, что вам нет дела до того, кто и чем мне угрожает, — быстро облизав пересохшие губы, говорит она. — Но посмотрите на это с другой стороны. Григорий Сергеевич давеча убеждал меня, что вы карьерой своей рискнули, когда попросили Зарубина взять меня на службу. И что же получится, если меня обвинят в воровстве или мздоимстве? Тень на весь отдел.