Развод. Искушение простить (СИ) - Вернадская Ася - Страница 6

Воцарилась тишина. Максим уставился на меня. Он вглядывался в моё лицо, в мои глаза, искал хоть что‑то знакомое: малейшую морщинку, родинку, изгиб брови. Хоть какую‑то зацепку в руинах своей памяти. Я видела, как напряжены его скулы, как пульсирует височная артерия. Я видела самый настоящий физический труд его мозга. Он скрипел, перемалывая пустоту, пытаясь высечь хоть искру.

И ничего.

Его взгляд оставался чистым. В нём было любопытство, недопонимание, лёгкая неловкость. Но не было узнавания меня.

— Моя… жена? — он произнёс это слово так, будто пробовал на язык что‑то незнакомое. Экзотическое. — Я… простите. Я не помню.

Он снова посмотрел на меня, и вдруг его взгляд упал ниже — на мою руку. На то самое место: безымянный палец правой руки, где осталась бледная полоса. След от обручального кольца, которое я в ярости выбросила в окно, когда он ушёл. Теперь только эта белая полоска хранила память о нём.

Я увидела, как его глаза сузились. Сосредоточились. Он заметил это. Заметил отсутствие.

И прежде чем я смогла что‑то сказать, его голос — всё ещё хриплый, но уже обретающий привычную твёрдость — нарушил тишину снова:

— Если вы моя жена… — Максим медленно поднял на меня взгляд. — …то где обручальное кольцо?

Глава 8

Он спросил про кольцо. Прозвучало это так, как будто он спрашивает «который час» у незнакомой девушки в лифте.

Внутри у меня что‑то отключилось. Словно последний предохранитель в моей душе тихо сгорел.

Я смотрела на Макса. На этого незнакомца в теле моего мужа. На его напряжённый, изучающий взгляд. Он ждёт ответа. Ждёт логичного объяснения.

Вижу, как доктор Ковалёв замер у изголовья, оценивая ситуацию. Его профессиональный взгляд скользит между нами, фиксируя новый кризис. Только уже не медицинский, а человеческий.

Слов нет. Их просто нет. Нет тех заготовленных, острых фраз, что я репетировала ночами. Нет слёз. Нет истерики.

Я медленно прячу руку за спину. Этот немой укор, это свидетельство нашего крушения.

Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. Я ему его не даю. Пустота в ответ на его пустоту.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Его брови чуть приподнимаются. В глазах мелькает искра недоумения. Он открывает рот, чтобы сказать что‑то ещё. Спросить. Уточнить.

Но я уже разворачиваюсь.

Мои ноги несут меня к двери сами. Стараюсь не бежать, а идти медленно, спокойно.

Чувствую на спине их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Рука сама находит холодную металлическую ручку. Я нажимаю на неё. Дверь открывается беззвучно. Я выхожу в больничный коридор, где пахнет едой, которую медсестры разносят по палатам.

Дверь закрывается за мной с тихим шипением доводчика.

Мне нужно подумать.

Прошла неделя. Каждое утро я входила в палату с мыслью: «Что я скажу ему сегодня?» К моему счастью, вопрос про кольцо больше не поднимался. Может, Максим ждал, что я объясню ему всё тогда, когда посчитаю нужным.

Я рассказывала Максиму всё. Как мы встретились в университете на паре по экономике, и он, самоуверенный отличник, спорил с замдекана о теориях рынка так яростно, что у того дёргался глаз. Я, скромная девочка, сидела сзади и восхищалась его смелостью.

О первом свидании. Как он впервые пригласил меня на кофе в крошечную кофейню у метро.

Как мы по кусочку собирали наш ресторан «Солнечный Уголок», и я ночами сидела с таблицами, а он лично выбирал каждую тарелку, каждую ложку.

Я рассказала ему о его матери. О том, как он, двадцатилетний мальчишка, за одну ночь стал взрослым, когда её не стало. Как он никогда не показывал чувств, но в годовщину её смерти всегда уезжал один на кладбище с огромным букетом её любимых пионов и сидел у её могилы несколько часов, рассказывая всё, что у него было на душе. Я говорила, что в нём живёт её улыбка.

А потом рассказала об отце. О том, что их отношения были всегда не как у отца с сыном, а больше походили на противостояние двух альфа‑самцов на одной территории. Как отец в нём видел не продолжателя рода, а конкурента, которого нужно задавить. Как после смерти матери между ними и вовсе выросла ледяная стена. Они не ссорились — они просто перестали быть значимыми друг для друга. Отец помог профинансировать наш ресторан не из поддержки, а из инвестиционных соображений. Максим подписывал тогда документы с таким видом, будто продавал душу.

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что‑то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное — жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был слаб.

Я так и не решила. Ждала знака.

Но знак пришёл откуда не ждали.

Распахнув дверь в палату, я обомлела. Мой стул. Мой грёбаный стул у его кровати был занят.

Валерия.

Эта стерва наклонилась к Максиму так, что её силиконовая грудь чуть не касалась его лица. Её губы, выкрашенные в ядовито‑розовый, шептали что‑то прямо ему в ухо. А он… он позволял. Макс слушал её. Его лицо было сосредоточенным. Мучительная попытка вникнуть, вспомнить. И он впитывал её слова, как губка.

— …И ты сказал, что больше не можешь, — её приторно‑сладкий голос заполнял палату. — Что она высасывает из тебя всю энергию. Что ты уходишь к тому, кто даёт тебе дышать. Ко мне.

Я стояла на пороге, и мир сузился до этой картинки. До этого стула. До её руки, лежащей на его одеяле.

Всё. Всё внутри меня — вся неделя сомнений, вся боль, вся невысказанная правда — взорвалось.

— Что, твою мать, ты здесь делаешь?

Они оба вздрогнули, как воры, застигнутые на месте преступления. Валерия медленно, демонстративно повернулась ко мне, и на её губах расплылась театральная сочувствующая улыбка, от которой меня всегда тошнило.

— Анна Александровна! Доброе утро. Я просто помогала Максиму Дмитриевичу восстановить память…

— Я тебя спрашиваю, — переступила порог, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я не повышала голос. Наоборот. Он стал тихим, каким‑то плоским, но смертельно опасным. — Что… ты… делаешь… в палате моего мужа? Кто тебя, шалаву, сюда пропустил?

Её улыбка медленно сползла с лица, уступая место неподдельному испугу. Валерия явно не ожидала такого поворота. Она рассчитывала на слёзы, на истерику, на то, что я брошусь жаловаться врачу. В её глазах я была слабой, безвольной размазнёй. Но, похоже, чтобы быть услышанной, придётся опуститься до её уровня.

— Анна, прошу тебя, не надо грубости… — попыталась вставить она.

— Завали свой рот, — я была уже в сантиметре от неё. В нос ударил запах дорогого, удушающего парфюма, перебивающий больничный запах. — Твои дурацкие спектакли мне нахрен не сдались. В прошлый раз тебе вежливо указали на дверь. Ты не поняла? Значит, теперь я буду говорить с тобой так, чтобы дошло. Собирай в кучу свои силиконовые баллоны и катись отсюда. Пока я не позвала охрану и не попросила их выставить тебя за дверь, как последнюю мразь. Тебе нужен такой скандал? Нет? Тогда вали.

Даже через приличный слой тональника было видно, как побледнела Валерия. Её взгляд метнулся на Максима, она искала защиту, одобрение, что угодно.