Здесь покоится Дэниел Тейт - Террилл Кристин - Страница 36

– С вами все в порядке, мистер Макконнелл? – спросил агент Линч.

– Может быть, вам лучше выйти пока, – прибавила Моралес.

Патрик покачал головой и сделал глоток из стакана с водой, который налил ему агент Линч.

– Все в порядке. Можно продолжать.

– Вы уверены? – спросила Моралес. – Мы вполне могли бы…

Лицо Патрика было словно высечено из мрамора.

– Все в порядке.

– Хорошо, – сказала наконец Моралес. – Дэнни, продолжай, если готов.

Я стал рассказывать, как мы уговорились. Больше ничего не приукрашивал. Рассказал, как меня держали в этой комнате одного много дней, как изредка дверь отворялась, и кто-то просовывал внутрь немного еды или воды или забирал ведро, чтобы опорожнить. Иногда приходил какой-то человек и спрашивал, как меня зовут. Я отвечал: «Дэнни», – и тогда он меня бил. «Так как тебя зовут?» – спрашивал он снова. «Дэнни», – отвечал я. С вызовом. С дрожащими губами, но с поднятой головой. Тогда меня снова били и оставляли без еды на несколько дней. Так повторялось снова и снова, и в конце концов на теле у меня не осталось живого места, где не было бы затянувшихся и вновь, в пятый или шестой раз, открывшихся ран. После третьего избиения я перестал называть свое имя. После двенадцатого я уже и сам не мог его вспомнить.

И вот тогда, когда они меня сломали… Только тогда все и началось по-настоящему.

Моралес наклонилась вперед в кресле, сцепив пальцы перед собой на столе.

– Однажды тот, что всегда спрашивал, как меня зовут, привел с собой еще одного, – рассказывал я. – Этот был другой. Одет чище. По виду важный такой. Он спросил, как меня зовут, я ответил, что не знаю, и это была правда. Он сказал, что теперь меня будут звать J – Джей. Нам всем дали такие имена – просто по одной букве алфавита. Он спросил, откуда я, и я сказал – из этой комнаты. Больше я почти ничего не помнил. Наверное… наверное, слишком больно было вспоминать, понимаете? Вот я и забыл. Мне было легче думать, что я родился здесь, в этой комнате, и никогда не знал ничего другого. Я помню, что тот человек улыбнулся, когда это услышал.

Агент Линч бросил взгляд на Моралес. Она кивнула – так неуловимо, будто даже не головой, а одними глазами.

– Мы к этому еще вернемся, Дэнни, – сказал Линч. – А теперь, если можешь, расскажи, что было дальше. Или тебе сначала надо отдохнуть?

Я покачал головой.

– Я лучше сразу, – сказал я, и это была правда. Врать, заставляя себя верить в собственную ложь, чтобы она звучала убедительно для слушателей, – это тоже даром не проходит.

– Конечно. Продолжай.

– Они забрали меня из моей комнаты и дали помыться под душем, – сказал я. – Это был всего второй или третий раз за все время. Одели меня в новую одежду, и чистый мужчина посадил меня в машину и куда-то повез. Он уже не завязывал мне глаза, не связывал руки, ничего такого. Наверное, знал, что я не убегу. – Я притворился, что голос у меня сорвался, хотя особенно притворяться и не пришлось. В хорошей лжи всегда есть доля правды, а я знал, каково это – быть маленьким, запуганным и знать, что спасения нет. – Он увез меня в другой дом, в каком-то пустынном месте. Там были и другие дети. Там мы жили, когда нас… не использовали где-нибудь еще.

Я рассказывал, начиная ощущать неприятную пустоту в животе. О том, как мне рассказали, что я должен буду делать. О том, что делали со мной, если я отказывался. О том, как страшно было, когда я наконец согласился, и насколько хуже стало потом.

– Тот, другой, он все время курил. Если я его выводил из себя, он прижигал меня сигаретой. – Я оттянул ворот и показал круглые следы ожогов пониже ключицы. Я мог показать и настоящие шрамы, да и сросшиеся переломы подтвердил бы любой рентген. – Несколько раз мне ломали ребра. И руку еще.

– Тебя возили в больницу, показывали доктору? – спросил Линч.

Я покачал головой и потер руку – в ней еще жила фантомная боль от раздробленных костей.

– Нет, только шину наложили. Зачем им рисковать.

Чем больше правды я вплетал в свою ложь, тем сильнее выдуманные воспоминания переплетались с настоящими. Темная комната, где я спал на полу на матрасе, была уже не в каком-то конспиративном доме торговцев детьми, а в жилом трейлере в Саскачеване, голос, что кричал на меня, сделался знакомым, стены, обступавшие со всех сторон, стали стенами чулана, где я пытался спрятаться. Металлический привкус страха, обжигающий гортань при звуке ночных шагов в коридоре, стал таким же ярким, как тогда, и скоро слезы, которых я ни разу не пролил из-за себя самого, подступили к горлу из-за выдуманного мной Дэнни Тейта, да так, что стало трудно дышать.

Патрик протянул руку и медленно, осторожно тронул меня за плечо. Это была последняя капля. Я не выдержал. «Плач» – слишком мягкое слово для того, что со мной творилось. Патрик обнял меня одной рукой, но я резко отшатнулся: я был уже не в этой комнате, не с этим человеком, которого знал только как замечательного старшего брата. Я был там, в темноте и холоде, с ней… с ними.

– Дэнни, – сказал Патрик. – Все в порядке. С тобой все в порядке.

Я поднял на него глаза и вспомнил, где я. Вид у Патрика был растерянный и встревоженный, и я уже не сопротивлялся, когда он сжал мне плечо.

– Все хорошо? – спросил он.

Я глубоко вздохнул и кивнул. Теперь я в безопасности. Все в порядке. И эта редкая, очень редкая вспышка искренних эмоций мне сейчас определенно не повредит.

– Я понимаю, это наверняка нелегко для тебя, Дэнни, – сказала Моралес. – Мы очень благодарны за то, что у тебя хватило храбрости рассказать нам все это. Передохни минутку, если нужно.

Я покачал головой и вытер глаза.

– Я хочу с этим покончить. Хочу, чтобы вы их остановили.

Моралес кивнула Линчу, и он спросил:

– Можешь рассказать нам, как ты вырвался от них?

– Они забыли запереть дверь, – сказал я. – Я убежал.

– Когда это случилось?

– Около года назад.

– Почему же ты не стал никого разыскивать? – спросила Моралес. Это был первый ее вопрос за весь день. – Не пошел в полицию?

– Это звучит как обвинение, – сказал Патрик. – Мой брат – потерпевший. Он не обязан оправдывать свои действия.

– Извините. Я не хотела обвинять, – сказала Моралес. – Я просто хочу понять, почему ты не обратился за помощью год назад, до того, как очутился в приемнике для несовершеннолетних в Ванкувере.

– Я боялся, – сказал я, вспомнив свой первый побег и лицо матери, когда она пришла меня забирать. – Для меня эти люди, что меня похитили, были как боги. Они все могли. Я был уверен, что, если расскажу кому-нибудь, кто я, они найдут меня и увезут обратно.

– Даже полиции? – спросила она.

– Особенно полиции. Меня там годами мучили, и полиция ничего не сделала, – сказал я. Почувствовал, как к горлу подступает комок, и попытался проглотить его. – Не нашла нас, не спасла, а я так долго надеялся, что спасет. Никто ни разу не проверил ни дома, где нас держали, ни тех, кто это с нами делал. Я думал, что такое может быть, только если полиция с ними в сговоре.

Моралес вздохнула, и, когда она посмотрела на меня, взгляд у нее стал чуть помягче.

– Мне жаль, что мы не нашли тебя, Дэнни.

– Мне тоже, – сказал я.

– Так что же изменилось, когда ты попал в приемник временного содержания номер восемь? – спросила она. – Почему ты решил открыться?

– Я начал вспоминать, кто я. – Я посмотрел на Патрика. – Начал вспоминать своих родных.

Патрик полсекунды смотрел мне в глаза, затем отвел взгляд и неловко глянул на часы.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Моралес нахмурилась.

– Вообще-то у меня остались еще кое-какие…

Патрик встал.

– Он рассказал все, что вам нужно знать о его похищении и жизни в плену. Все остальное несущественно для розыска тех, кто это сделал. Мы можем идти?

Моралес тоже встала и начала застегивать пиджак.

– Мистер Макконнелл, если вы не…

– Агент Моралес, мы и так пошли вам навстречу, – сказал он, – и провели здесь уже несколько часов. Мой брат все еще в тяжелом состоянии, и я вижу, что он уже измучен. Я не хочу перегружать его психику.