Ночи синего ужаса - Фуасье Эрик - Страница 5

Странным образом ухудшению зрения сопутствовало обострение остальных чувств. Слух его достигал пределов возможного, а то и преодолевал их; ноздри улавливали в воздухе тончайшие запахи. Лицо и руки, все участки тела, не прикрытые одеждой, тоже вносили свой вклад в это необычное состояние возбуждения – каждой порой кожи он начинал воспринимать мельчайшие изменения в окружающей среде. А потом на него обрушивалась буря ощущений. Нервы дрожали от напряжения, как натянутая тетива лука, и эти вибрации сводили его с ума. Когда же смятение чувств достигало пика, он больше не мог сопротивляться – надо было срочно идти на охоту, выслеживать дичь, которая поможет погасить эту звериную тягу, утолить голод хищника. Лишь после того, как все будет кончено, он сумеет обрести эфемерный покой.

До следующего приступа лихорадки…

В этот день, как и всегда в первый понедельник каждого месяца, он заказал столик, чтобы позавтракать в одиночестве в «Парижском кафе» на бульваре Итальянцев. Для него это уже превратилось в ритуал. Завсегдатаями популярного заведения были представители бомонда – здесь можно было встретить не только богатых промышленников и финансистов самого высокого полета, но также беспутных отпрысков знатных семей, известных людей искусства и куртизанок, ищущих себе состоятельных покровителей. Это было одно из тех столичных местечек, куда захаживать считается хорошим тоном и где, при условии правильной самоподачи, можно обзавестись весьма плодотворными знакомствами.

Он был на полпути туда в нанятом фиакре, когда почувствовал первые симптомы начинавшегося приступа. Стараясь скрыть охватившее его нервное напряжение, он поспешно велел кучеру изменить маршрут, ибо давно уже определился с мерами, которые следует принимать в таких случаях. Он точно знал, куда податься, чтобы удовлетворить свои темные желания и утихомирить зверя, всегда спавшего лишь одним глазом в недрах его души.

И вот теперь уже можно было приступать к делу. Комната, где он находился, была скудно обставлена и располагалась на последнем этаже ветхого дома в бедняцком квартале Сент-Авуа. Как в борделях самого низкого пошиба, стены здесь были покрыты только слоем штукатурки, и на них чернели полосы копоти, которые выжигали специально, чтобы набрать сажи для макияжа век и ресниц. Через единственное грязное окно с трухлявой рамой проникал дневной свет – сероватый и унылый. Вся эта гнетущая обстановка не имела ничего общего с внутренним убранством модных заведений, где он любил проводить время, но сейчас ему было наплевать на декорации. Он попросту их не замечал.

Ибо лишь она имела значение.

С тех пор как эта женщина согласилась пойти с ним, он не сводил глаз с ее пышной гривы цвета спелой пшеницы, с тонкой талии и налитой, слегка тяжеловесной груди. Все эти прелести, однако, не вызывали у него физического влечения. Вернее сказать, не внушали тривиального желания в том смысле, который в это вкладывают обычные люди. Нет, его зов плоти имел совсем иную природу. Он выбрал эту женщину потому, что она была похожа на ту, другую. Те же светлые волосы и кожа, те же пышные формы и круглое, простоватое, ничем не примечательное лицо. Ту, другую, звали Эмильена, и она служила горничной у его родителей. Уточним, впрочем, ради справедливости и дабы подчеркнуть захудалость дворянского семейства, что не столько горничной даже она была, сколько прислугой, выполнявшей все обязанности по хозяйству. И было это уже давно, в те времена, когда он, неуравновешенный подросток, томился бездельем в стенах провинциальной родительской усадьбы. Сколько лет тогда было Эмильене? Он, по правде говоря, и не знал. Наверное, года на четыре больше, чем ему самому. Или на пять. В общем, их разделяла именно такая разница в возрасте, какой хватало для того, чтобы девушка не обращала ни малейшего внимания на томные взгляды хозяйского сына. Все лето он украдкой следил за Эмильеной, пока она занималась делами по дому, и чувствовал, как вскипает кровь. Подсматривал в приоткрытые двери, в незавешенные окна или из-за деревьев в парке – отовсюду. День за днем бесстыдно шпионил за ней, ничего не подозревавшей, исподтишка, умирал от волнения при виде темных пятен, проступавших на одежде у нее под мышками, и капелек пота, поблескивавших на лбу, находил усладу в том, что воображал себе другие влажные уголки под юбками, и трепетал от одной мысли о том, чтобы запустить туда свои руки.

Как всегда, эти образы из далекого прошлого сейчас закружились вереницей, завертелись в его воспаленном мозгу. И он прекрасно знал, как остановить эту бешеную карусель. Но не хотел. По крайней мере, пока что. Этот этап нравился ему больше всего – кульминация приступа, высшая точка, когда воспоминания набрасываются несметной стаей маленьких, свирепых, ненасытных зверьков. Он позволял им приблизиться, окружить, броситься в атаку, подпускал вплотную… чтобы острее насладиться предвкушением их неминуемого поражения.

Да, он не собирался портить себе удовольствие излишней спешкой. В конце концов, времени у него было хоть отбавляй. Ибо эта женщина, в отличие от Эмильены, от него не сбежит. Она, обнаженная, вытянулась на узком матрасе, а ее руки и ноги были крепко привязаны к четырем столбикам кровати. Женщина наблюдала, как он расхаживает по комнате, и на ее губах играла дерзкая улыбка, которая ему сразу понравилась еще при первом их знакомстве.

Да, сейчас она ему улыбалась… пока что.

Глядя ей прямо в глаза, он начал не спеша развязывать галстук – ткань медленно скользила под пальцами, – затем склонился к ней:

– Грех, конечно, затыкать такой очаровательный ротик, вместо того чтобы им любоваться, – шепнул он женщине на ухо, – но мне не хотелось бы, чтобы ваши чарующие крики переполошили соседей.

– А без этого нельзя обойтись? Уверяю вас, я сумею сдержаться.

Протянув шелковую ткань между зубами женщины и завязав концы галстука у нее на затылке, он неприятно хихикнул:

– Не будьте так самонадеянны, голубушка. У боли и наслаждения есть кое-что общее – в опытных руках и то и другое не знает пределов.

Он отступил на несколько шагов, словно для того, чтобы обозреть итог своих трудов на расстоянии. Молодая женщина по-прежнему следила за ним взглядом и не подавала ни малейших признаков страха. Он мысленно похвалил себя за то, что сделал правильный выбор – до сих пор она вела себя идеально, – и склонил голову, как будто воздавая ей безмолвную дань уважения, а затем сунул руку во внутренний карман редингота[17]. Оттуда он извлек небольшой сверток-скатку из коричневой кожи, похожий на те, что в ходу у хирургов и домашних врачей. Сверток он положил на маленький столик у изголовья кровати и все с той же убийственной неспешностью принялся развязывать тесемки. Пленница на сей раз извернулась в путах, чтобы рассмотреть, чем он там занят. Когда скатка с кармашками полностью развернулась, явив на обозрение поблескивающие металлические инструменты, он отчетливо прочел в ее глазах смятение.

Эмильена…

Поначалу она тоже растерялась. Это было воскресным утром на излете августа. Его родители уехали в ближайший городок на мессу, а он под предлогом, что перегрелся на солнце и чувствует недомогание, остался в усадьбе. Недомогание было неподдельным и случилось перед самым их отъездом, что казалось вполне объяснимым – несколько недель все в окрестностях мучились от страшной жары, в парке умопомрачительно жужжали насекомые, и от всего этого густая кровь тяжело пульсировала у подростка в венах. Поначалу у него не было никакого внятного замысла, лишь жгучее желание вырваться из-под присмотра тех, кто имеет право диктовать ему, как себя вести, смутное стремление почувствовать себя наконец настоящим мужчиной.

Нет, он ничего не планировал заранее. Просто бродил по людской и заметил оставленную открытой дверь прачечной. Эмильена гладила белье. От жара нагретого утюга в сочетании со знойным воздухом из окон, открытых настежь, у нее раскраснелись щеки. Она расплела ленты на корсаже, чтобы легче было дышать. И он буквально задохнулся от белизны ее груди, от резкого контраста с загорелой шеей и предплечьями. Именно тогда, в темном коридоре унылой тюрьмы своего детства, он и почувствовал впервые предвестье того странного недуга, который с тех пор проявлялся приступами, терзавшими его постоянно.