Смерть всё меняет - Карр Джон Диксон - Страница 6

– Скажи уже что-нибудь! – взмолилась она. – Прошу, скажи, что ты не против! Если ты попытаешься помешать мне выйти за Тони, я, наверное, просто умру!

– Тебе уже есть двадцать один год, – заметил судья. Он призадумался. – На самом деле, ты всего полгода назад получила право распоряжаться деньгами, оставшимися от матери.

– Пятьсот фунтов в год! – презрительно фыркнула она.

– Я говорю сейчас вовсе не о том, что этой суммы тебе недостаточно. Я констатирую факт. Тебе двадцать один год, и ты вполне независима. Если ты решишь выйти замуж, я не смогу тебе помешать.

– Да, но ты мог бы…

– Что?

– Ну, не знаю! – с несчастным видом отозвалась Констанция. После паузы она прибавила: – Неужели тебе нечего сказать?

– Ладно, если ты так хочешь. – Он еще немного помолчал. Затем прижал кончики пальцев к вискам, потер лоб. – Должен признаться, я надеялся, что ты выйдешь за молодого Барлоу. Его ждет блистательное будущее, как мне кажется, если он не потеряет головы. Я много лет поддерживал его советом, даже учил…

«Именно, – подумала про себя Констанция, – в этом-то и беда!» Мистер Барлоу – желая проявить особую суровость, она всегда мысленно называла его «мистер» – с каждым днем все больше и больше походил на своего наставника и старился раньше срока. Пусть не в меру жизнерадостная Джейн Теннант, которая явно его обожает, и забирает себе Фреда Барлоу. Перспектива жизни с человеком, которого наставлял ее отец, холодный как рыба, Констанцию вовсе не прельщала.

Судья Айртон все еще размышлял.

– Твоя мать, – произнес он в итоге, – во многих отношениях была очень глупая женщина…

– Как ты смеешь так о ней говорить!

– Действительно. Мне кажется, ты была слишком мала, чтобы помнить мать?

– Да, но…

– В таком случае, будь добра, не высказывай свое мнение, если у тебя нет твердых оснований для суждения. Твоя мать, говорю я, была во многих отношениях очень глупая женщина. Во многом она меня раздражала. Когда она умерла, я скорбел, хотя и не могу сказать, что сходил с ума от горя. Но ты!..

Он поерзал в кресле. Констанция заговорила, задыхаясь:

– Что же? Ты и со мной собираешься играть в свои кошки-мышки? Неужели ты не выскажешься за или против? Или хотя бы не познакомишься с Тони?

Судья быстро вскинул голову:

– О? Так он здесь?

– Он там, на пляже, бросает в воду камешки. Я подумала, пойду к тебе первой, чтобы подготовить, а потом уже он сможет прийти и поговорить с тобой.

– Весьма похвально. В таком случае не пригласишь ли его?

– Но если ты…

– Дорогая Констанция, а какого ответа ты от меня ждешь? Да или нет, «Благослови вас Господь» или «Только через мой труп», когда я ничего толком не знаю? Биографию мистера Морелла в твоем изложении, согласись, нельзя назвать подробной. Сделай уже одолжение, приведи его сюда! Я сумею составить мнение об этом джентльмене, если познакомлюсь с ним.

Констанция развернулась, но затем засомневалась. Ей показалось, отец как-то почти незаметно, но зловеще выделил голосом слово «джентльмен». Как и всегда после встречи с отцом, ее охватило жаркое негодование от ощущения, что все, что она собиралась сказать, вывернуто наизнанку, все прямые вопросы остались без ответов – что она ровным счетом ничего не добилась.

– Папа, – произнесла она отрывисто, взявшись за оконную раму, – есть еще один момент.

– Да?

– Я обязана сказать, потому что хочу попросить тебя – пожалуйста, ради всего святого! – быть справедливым. Честно говоря, я сомневаюсь, что тебе понравится Тони.

– Нет?

– Но даже если он тебе не понравится, то только из-за разных предрассудков, и ничего более. Тони, например, любит шумные вечеринки, и танцы, и все современные штучки. Он ужасно эрудированный…

– В самом деле? – поинтересовался судья Айртон.

– …Но ему нравятся современные писатели и композиторы. Он говорит: все, чем вы с Фредом Барлоу заставляли меня восхищаться, – скучный вздор. И еще одно. У него бывали… назовем это разными проделками, да, и меня это в нем восхищает! Ну разве он виноват, если женщины от него без ума? Разве виноват, если они сами вешаются ему на шею?

– Даже не знаю, – невозмутимо отозвался ее отец. – Но у меня будет возможность выяснить это, если ты все же пригласишь его.

И снова Констанция замешкалась.

– Хочешь, чтобы я присутствовала при вашем разговоре?

– Нет.

– О! Хорошо. Я и сама не хотела бы оставаться. – Она шаркнула туфлей по раме французского окна, с сомнением обернувшись к нему. – Я тогда прогуляюсь поблизости. – Она стиснула кулаки. – Но ты же будешь с ним любезен, правда?

– Я точно буду к нему справедлив, Констанция. Это я тебе обещаю.

Девушка развернулась и убежала.

Тени собирались в комнате, падали на дорогу, пляж и море. Солнце, неистово красное и наполовину стертое, выглянуло из облаков над самой водой. В комнате полыхнуло зарево пожара, а затем солнце снова скрылось, смазанное облаками. Сумерки принесли с собой запах сырости, смешанный с йодистым запахом водорослей, но его тут же унесло прочь южным бризом. В той короткой солнечной вспышке дальние края пляжа показались плоскими и серыми, блестящими там, где вода ушла с отливом, однако бриз уже тянул за собой, на фоне необъятной тишины, мягкое, змеиное шипение надвигавшегося прилива.

Судья Айртон шевельнулся в своем кресле.

Он поднялся на негнущиеся ноги и направился к серванту. Задумчиво постоял над двумя нетронутыми бокалами виски, которые налил раньше. Оценивающе поглядев на них, он взял один бокал, перелил его содержимое во второй и добавил содовой. Из коробки на серванте он достал сигару, сорвал с нее ленточку, обрезал кончик и раскурил. Когда она стала тянуться так, как ему нравилось, он вернулся к своему креслу, прихватив бокал с виски. Поставив виски на край шахматного столика, он принялся мирно курить.

Быстрые шаги прозвучали на плешивой лужайке перед домом.

– Добрый вечер, сэр! – произнес намеренно приглушенный, но энергичный голос мистера Энтони Морелла. – Вот, отважился сунуться в логово льва, как видите!

Коренастый мистер Морелл вошел, сдернув на ходу шляпу и протягивая руку, приблизился, улыбаясь и явно желая понравиться.

Глава четвертая

– Добрый вечер, – ответил судья. Он пожал протянутую руку без особого энтузиазма, не поднявшись с кресла. – Присаживайтесь.

– Спасибо.

– Напротив меня, пожалуйста. Чтобы я мог вас видеть.

– Вот как. Ладненько.

Тони Морелл сел. Слишком туго набитое мягкое кресло заставило его откинуться назад, но он моментально выпрямился снова, словно не желая оказаться в невыгодном положении.

Судья Айртон продолжал курить в безмятежной задумчивости. Он ничего не сказал. Его маленькие глазки были прикованы к лицу гостя. Подобный взгляд мог бы парализовать человека чувствительного, каким, вероятно, и был Морелл.

Морелл прокашлялся.

– Полагаю, – заметил он, заговорив во внезапно наступившей полной тишине, – Конни вам рассказала?

– Рассказала мне что?

– О нас.

– Что именно – о вас? Постарайтесь выражаться точнее.

– О свадьбе!

– О да. Она мне рассказала. Не хотите ли сигару? Или виски с содовой?

– Нет, спасибо, сэр, – ответил Морелл, выпалив ответ сразу же и с нескрываемым самодовольством. – Никогда не употребляю табак и спиртное. У меня другая слабость.

Словно подбодренный или осмелевший от этого предложения, он как будто почувствовал себя свободнее. У него был вид человека, прикрывающего рукой козырного туза, который только и ждет подходящего момента, чтобы выложить его. Но ничего подобного он не сделал. Вместо этого он достал упаковку жевательной резинки и показал хозяину, прежде чем снять бумажную обертку с одной пластинки и с нескрываемым удовольствием сунуть в рот.

Судья Айртон не произнес ни слова.

– Я не то чтобы против всего этого, – заверил его мистер Морелл, имея в виду табак и алкоголь. – Просто не употребляю.