Годовщина развода. Растопить лёд - Измайлова Полина - Страница 16

— Что за сборы, где?

— Тут недалеко база в Новогорске. Василиса туда уехала вполне нормальной. Ну… она немного похудела, мы взвешивались. Я контролировал. На два килограмма. Это… это была сушка, она говорила, что для прыжков. Чтобы лучше была… полетность.

— Худела? Ей всего четырнадцать! Она и так у нас худенькая! Куда ей еще худеть!

— Снеж, я говорил с тренерами, не с… не с Аделиной, с руководителем группы. Сергей Давыдыч, он сказал, что это всё в рамках нормы.

— Какой нормы, господи! Она растет! У нее мышцы растут, кости! Всё! Похудела! Я… ты понимаешь, что мне хочется тебя убить?

— Снежан, послушай…

— Нет, послушай ты! Посмотри на фигуристок! Какие они! Японка Сакамото, у нее мышцы какие! Да, пусть ее называют “летающая табуретка”, но она чемпионка мира, так-то! Посмотри наших? Есть довольно атлетичные девочки.

— Снежан, я…

— Хватит, всё. Я не хочу слушать. У меня нет сил! Ты хоть представляешь, что я испытала, увидев ее такой? Переломанной! Истощенной! Словно… словно она анорексичка! Понимаешь? Как? Как можно довести ребенка до такого состояния? Как? За две недели на сборах? Она там что, ничего не ела?

— Снежан, я уже говорил с руководством, и…

— Да мне плевать, с кем ты говорил! Ты сам, ты, куда ты смотрел?

— Я был уверен, что всё под контролем. Сборы — вещь серьезная, это же федерация, не шарашкина контора! Откуда мне было знать, что…

— Именно, что шарашкина! Если там держат таких тренеров, которые…

Закрываю лицо руками.

Накатывает сразу всё.

Ярость, боль, обида, страх. Как я могла допустить, чтобы моя дочь…

— Снеж… только не плачь, девочка, моя, прошу, только не плачь…

Я чувствую сильные руки на себе, на своем теле, такие знакомые сильные руки, и такие чужие!

И губы… горячие губы на моей коже…

Глава 16

Снежана

Сначала я даже не понимаю. Не могу понять, что происходит.

Это очень неожиданно, когда кто-то тебя утешает.

Я отвыкла. Отвыкла просить о помощи, отвыкла от близости Артёма.

Он и правда кажется таким родным, но и… чужим…

И от этой неожиданности я замираю, а он… он думает, что я не против, чтобы он меня обнял, утешил, а может, что и больше.

Я же задыхаюсь. Его много, он горячий, он что-то шепчет.

И руки… Ощущение, что его руки везде.

На коже, на теле, а потом Артём пытается добраться до моих губ.

И это уже далеко не ради утешения. Нет.

Я кожей чувствую его жар, как он хочет меня, как он хочет от меня всего.

Страшно, так страшно становится, будто он в момент уязвимости поймал меня и я не смогу оттолкнуть, из-за слабости, из-за усталости.

Да просто потому, что мне нужно! Нужно это утешение!

Но потом меня окатывает ознобом. Может, чувства мои и взметнулись со дна, встрепенулись, но тело помнит. Боль живет в нем. И оно первым дает отпор.

Цепенеет, я не двигаюсь, только лицо отворачиваю, чтобы Артём не поймал мои губы.

— Снежа… девочка моя… что же ты?

Он чувствует мой холод и тут же отстраняется.

— Уйди… — то ли стон, то ли хрип.

Горло мучительно дерет от невыплаканных слез.

От того, что мне так хочется этой близости, этого утешения.

И я себя ненавижу за эту предательскую слабость.

А Артёма ненавижу за то, поставил нас в такие условия!

— Я не могу без тебя, — он тоже хрипит, — ты в моем доме, и я за себя не отвечаю.

В полумраке его глаза блестят. Но лицо я вижу плохо.

Оно мне и не надо. Мне ничего не помешает сказать то, что я хочу.

— Не смей. Не смей меня трогать, Артём, ясно тебе? — говорю жестко. — Не смей ко мне лезть, иначе… иначе я перееду в гостиницу.

Слышу, как Артём шумно сглатывает. Напрягается всем телом.

Но не уходит. Он остается рядом. Смотрит.

— Ты не должна бороться со мной, я тебя не обижу.

— Ты обидел! Уже обидел, как ты не понимаешь? Просто уйди…

— А если не могу, Снеж? Просто не могу без тебя?

В его голосе страдание, но я не могу ему сочувствовать.

Артём сам себя наказал. И меня, и детей. И этого не изменить.

— Я согласилась быть здесь только ради детей, — напоминаю, — так что держи руки при себе.

Я вижу его сейчас очень четко. Глаза привыкли.

И вижу, как в его глазах плещется боль.

Понимаю, что ему больно. Чувствую.

Но это не отменяет моей боли, не отменяет его предательства.

Смысла продолжать разговор не вижу, я всё сказала.

Обессиленно ложусь на кровать, свернувшись клубком.

“Уходи! Пожалуйста, уходи, не мучай! Еще чуть-чуть, и я могу не выдержать и попросить тебя остаться. Просто лежать рядом, без слов, обняться и дать наконец волю слезам”.

Но я сжимаю губы, зажмуриваюсь и делаю вид, что меня нет.

Артём медленно поднимается и покидает спальню.

Оставляя меня с полным раздраем в душе.

Слезы текут на подушку. Как засыпаю, не помню.

А просыпаюсь с тяжестью в голове, под кряхтение сыночка, которого пора кормить. Бужу Леру, чтобы поднималась к завтраку, она потягивается на кровати, как обычно растягивая утренние процедуры.

К завтраку мы с Лерой спускаемся вместе, Игорёк что-то балаболит на своем у меня на руках. Отдельные слова он говорит, но редко.

Артёма застаю за плитой. В домашней футболке и штанах, он как видение из прошлого. Дыхание сбивается, меня словно под дых ударяет.

Бывший муж всегда вставал рано. Жаворонок, не мог иначе. Да и на работу любил собираться спокойно, без спешки, успевал даже взять меня сонную в постели…

Я любила эти часы. Любила наши утра, вечера, наши выходные.

Мы столько пережили вместе, столько радостных моментов, событий.

— Доброе утро.

Голос у Артёма хриплый ото сна, глаза скользят по моей фигуре в простом домашнем комплекте — футболка и свободные штаны.

— Доброе, — стандартное приветствие, которое не несет за собой никакого смысла, мы лишь заполняем минуты неловкого молчания.

— Папа, ты готовишь? Дай посмотреть!

Лера хватает стул и подтаскивает его, чтобы встать вровень с отцом.

Запах свежих яиц щекочет ноздри, и я понимаю, что бывший муж приготовил для нас омлет.

Аппетит просыпается мгновенно, я ставлю Игорька на пол, Артём уже достал тарелки и вилки с ножами, Лера усаживается за стол, а сынок мелкими шажками бредет по кухне. Любопытный.

Здесь всё новое — и ему интересно обследовать территорию.

Артём, выключивший плиту, присаживается на корточки, готовый ловить его, разводит руки в стороны. У меня сводит всё внутри. Не понимаю свои чувства.

Мне хочется, чтобы у сына был отец, чтобы Артём заботился о нем.

Но видеть их вместе не просто тяжело, я никак не могу к этому привыкнуть.

— Иди к папке, малой, не хочешь, да? А что хочешь?

— Тя! — сынок отвечает, показывая пальцем на магниты на холодильнике.

— Хочешь магнитик? Держи, давай… Вы ешьте, я побуду с ним, — говорит мне, увлекая сына незатейливой игрой. — Скоро няня придет. Я говорил тебе о ней.

— Хорошо, — только и могу выдавить из себя, а к горлу подбирается очередной ком. С отдохнувшим сыном Артёму уже гораздо проще сладить. Сынок доволен, бывший муж улыбается, и мы можем спокойно поесть.

Но каждая минута такой вынужденной близости в этой квартире напоминает, что наше проживание вместе — временное. Это лишь иллюзия, которая скоро растает. И мы разбежимся в разные города, возвращаясь каждый на свое место.

Переливчатый звонок заставляет вздрогнуть.

Артём идет открыть дверь, я встаю и беру за руку Игорька, направляясь с ним в холл, куда за нами идет и Лера. Досадливо замечаю, что поесть мы так не успели. Я слишком засмотрелась на то, как бывший муж играл с сыном.

— Надежда, — Артём представляет полноватую женщину с мягкими, приятными чертами лица и темными волосами, аккуратно собранными в строгую прическу. Она улыбается мне и детям.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — говорю, смотрю на нее с настороженностью.