Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 1

Сандра Аса

Кровавый навет

Sandra Aza

LIBELO DE SANGRE

Copyright © Sandra Aza, 2023

Translation rights arranged by Sandra Bruna Agencia Literaria, SL

© Н. М. Беленькая, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

1

Роды

Буря бушевала с такой яростью, будто небо готово было обрушиться на землю.

Луиса пыталась успокоиться, но паника лишала ее присутствия духа. Вся она трепетала, не только от страха, но и от холода.

Зимний ветер хлестал по лицу, слезы превращались в ледышки, нос заиндевел, губы одеревенели, и изо рта вырывались облачка пара.

Измученная и сгорбленная, она брела по пустому Мадриду. Роды приближались, и она не знала, сумеет ли справиться с ними сама. Сейчас это казалось невозможным. Одна, вечером февральского дня, на редкость вьюжного.

Ее отец всегда повторял, что пустое брюхо валит с ног в любое время года, но зима обычно ускоряет наступление конца: стоит ей завладеть миром, и голод, превращающий тело в скелет, обретает надежных союзников для изничтожения сынов Божьих – долгие сумерки и безжалостный холод.

Тогда, в 1621 году, отцовские слова звучали как никогда веско: даже старики не припоминали ничего подобного.

Над обледенелым Мадридом низко кружили вороны, застывшую грязь устилали тела десятков обездоленных, капитулировавших перед тремя царедворцами смерти: холодом, ночью и непобедимым голодом, который уничтожает всякую страсть, кроме страдания.

Никто из злополучных пленников мадридских улиц не надеялся увидеть рассвет следующего дня. И Луиса тоже. Как и ее товарищи по несчастью, она боялась, что ночь будет вечной, потому что Безносая крадется по ее следу; в какой-нибудь миг, воспользовавшись тем, что людей неслышно убаюкивает лунный свет, она проскользнет меж складок ветхого одеяния и окутает ее, Луису, сном, который сделается вечным.

Размышляя над тем, не лучше ли спать в земле, чем страдать, оставаясь на ее поверхности, Луиса продолжала свое бесцельное странствие.

Внезапно она споткнулась о мертвое тело и упала ничком. В глазах у нее потемнело.

– Какая насмешка! – пробормотала она. – Тела других сдались смерти, а в моем теплится жизнь, и даже не одна, а две.

Она попыталась встать, но порыв ветра вновь повалил ее на землю. Поскольку буря не утихала, Луиса еще полежала лицом вниз, измученная, обессиленная, чувствуя под собой ледяной бугор, ставший причиной падения, и завидуя владельцу этого иссушенного голодом остова, едва прикрытого лохмотьями. Он покинул этот несчастный мир, и она жаждала того же.

Она закрыла глаза, молясь о том, чтобы обморок затуманил разум, а бред перенес ее в более уютные края. Пусть хотя бы на миг; пусть лишь в воображении. Однако никакое помрачение, обморок или бред не помогали ей исполнить это единственное желание. Наоборот: живот пронзила резкая боль, да с такой силой, что на мгновение Луиса испугалась, не угодила ли в нее молния.

– Если бы Всевышний не забыл о своей покорной служанке, он бы послал ко мне Дозор хлеба и яиц, – вздохнула она, одной рукой придерживая выпуклый живот, а другой опираясь на покойника, чтобы встать.

Ночной патруль Святой инквизиции и Королевского братства убежища и милосердия, широко известный как Дозор хлеба и яиц, был горячо любим мадридцами. Со времени его основания в 1615 году трое членов братства по ночам обходили город, заботясь о бедняках. Они раздавали несчастным теплую одежду, предоставляли им места в ночлежках братства и, главное, подкармливали тем, за что удостоились своего прозвища: краюхой хлеба и двумя яйцами. Они же подбирали немощных, умиравших на улицах, а заодно и слабоумных, что вели беседы с ночными тенями. Одних отправляли в лазарет, других в сумасшедший дом в Сарагосу: несмотря на множество монастырей, церквей и благотворительных заведений, в городе не было пристанища, где мог обрести покой пришедший в расстройство разум.

К несчастью для Луисы, в ту ночь судьба, казалось, не желала облегчать ее страдания. Дозор, которого она ждала с таким нетерпением, не появлялся, дитя, которое обитало в ее вздувшемся животе, настойчиво рвалось наружу, а сама она не решалась обратиться в больницу. Беременную незамужнюю нищенку ожидала самая печальная участь. Правила были беспощадными: у нее приняли бы роды и отняли ребенка, затем обвинили бы ее в распутстве и отправили в Галеру, женскую тюрьму, где отбывали наказание воровки, ворожеи, сводни, бродяжки и прочие нечестивицы.

За преступницами присматривали монахини, которые заботились о том, чтобы направить своих подопечных на христианский путь. Это имело своеобразный вид: стремясь показать доброту Бога, они подвергали несчастных люциферовым мукам.

В то время как послушные женщины-заключенные бороздили эти злополучные моря, терпя тяготы, как все мореплаватели, мятежницы пытались плыть против ветра, но к добру это не приводило – и те и другие оказывались на одном и том же берегу покорности.

Стоило сказать монахиням, что «голод не способствует духовным упражнениям», или сморозить другую глупость в том же роде, как те ожидаемо приходили в волнение. Облаченные во власяницу смутьянки по нескольку недель проводили в келье без окон, соблюдая строжайший пост и подвергаясь бичеванию, после чего возвращались в загон кроткие, как овечки, и безоговорочно следовали правилу Абеляра: я держу при себе то, что думаю.

Полная решимости не оказаться в этом ужасном месте, Луиса месяцами скрывалась от альгвасилов. Ее вера в Божье милосердие пошатнулась, однако она всей душой стремилась избежать соответствующих уроков, да еще в такой школе. Даже если роды разорвут ее внутренности, она примет помощь только от тех, кто не поволочет ее в ад, но позаботится о ней, а затем позволит уйти, – от Дозора хлеба и яиц.

Она напряженно вглядывалась во тьму, пытаясь высмотреть какое-нибудь убежище, но безуспешно. Ничего подходящего видно не было. Кроме фонарей, подсвечивавших двери богатых усадеб, да свечей в молитвенных нишах, встроенных в фасады отдельных зданий, никаких источников света в Мадриде не имелось. Днем все было проще, но с наступлением сумерек город окутывала кромешная чернота.

С трудом пробираясь сквозь тьму, Луиса оказалась на Пуэрта-дель-Соль, «Площади ворот солнца», и в это мгновение ее снова скрутила жесточайшая схватка.

В отчаянной попытке ускользнуть от настоящего она цеплялась за прошлое и вспоминала рассказы матери о том, что когда-то на этой площади, название которой давно стало пустым звуком, действительно были ворота, обращенные на восток, откуда вставало солнце; оно было изображено и на самих воротах, что, вероятно, и породило такое название.

Захлестнутая воспоминаниями о прошлом, едва ли не более мучительными, нежели схватки, Луиса снова пустилась в путь и вскоре поравнялась с фонтаном Буэн-Сусесо в начале улицы Алькала́, однако по причине ремонта фонтан был отключен, и она в сотый раз за день пробормотала проклятие.

Умирая от жажды, она направилась к фонтану Каньос-дель-Пераль. Объяснить это можно было лишь помрачением рассудка, вызванным нестерпимой болью: никто в здравом уме не выбрал бы этот фонтан среди многих других, которые были лучше и, что еще важнее, ближе. Каньос-дель-Пераль располагался в конце улицы Ареналь, и расстояние, которое Луисе предстояло преодолеть, совершенно не оправдывалось качеством воды – мутного, грязного бульона, годного лишь для нужд ближайшей прачечной. Внутренний компас Луисы, должно быть, работал так же скверно, как и способность различать вкус, поскольку она шагала уже долго, а фонтана ей так и не повстречалось.