Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина - Страница 75

— Вот видишь. Начало положено.

И я закрыл глаза, поддаваясь накатившей слабости. В сон потянуло сразу и резко. И я боролся с этим желанием просто закрыть глаза и отключиться. Но всё-таки проваливался.

И выныривал.

Отряхивался, выдыхал и снова отключался.

И потому то, что происходило дальше, запоминалось урывками.

Раз.

И какие-то люди. Полиция? Воротынцев что-то рассказывает или доказывает усатому жандарму. И тот кивает, слушает, но руку с кобуры не спешит убрать.

И снова полиция.

Людей больше.

Улицу перекрывают. Машины какие-то. Много машин. Много людей. Воспринимаются отстранённо, этаким фактом. А вот появление Шувалова-старшего выдёргивает меня из полудрёмы. Давящая тёмная волна его силы катится, заставляя людей замолчать, застыть, а то и вовсе бежать. Не важно, куда, лишь бы с пути разъяренного некроманта.

И Димка сам выходит навстречу.

Плечи распрямляет, вид пытается принять соответствующий высокому званию, да только Шувалов, завидев сына, срывается на бег, сгребает его в охапку.

— Пап… а я тут собаку… сделал. Ты ж не против?

На этом месте я всё-таки начинаю съезжать по стене, причём почему-то спиной и этой спиной ощущая каждую грёбаную неровность. А вот момент падения проходит мимо.

Просто отключка.

— Миша, это чудо, что вы вообще живы, — голос Татьяны пробивается сквозь вату, которой забита моя голова. Такое странное ощущение.

В прошлый раз, когда я хватанул лишку, было иначе.

Лежу.

Где?

Тут и гадать нечего. В госпитале. Пот стану богатым, что-нибудь ему пожертвую, потому как прям родной уже. Но пока я не богатый, госпиталь тоже и панцирная сетка кровати слегка прогибается.

— Извини.

— Да тебе не за что извиняться. Просто только-только как-то оно выравниваться начало. Дом. Гимназия. Госпиталь. И я знала, что всё не окончено, но…

— Воротынцевым нужен был я.

— От этого не легче.

— Они собирались избавиться по-тихому. Никто не знал, что кладбище… такое вот.

Это точно.

Но вот больше я на кладбища ни ногой.

— Они и сами не рады были.

— Меньше всего меня волнует их радость, — сухо сказала сестрица. — А вот что будет дальше — волнует. Они ведь не успокоятся, пока ты жив.

Здравая мысль.

— Думаю, у них сейчас и без меня проблем хватит. Синод начал расследование. А поскольку кладбище потеряло стабильность в том числе из-за них, Воротынцевы остерегутся добавлять проблем.

Возможно.

А возможно, сработают иначе. Тише. Изящней. Чтоб… чтоб их всех. Даже поболеть нормально не выходит.

— Это их не остановит, — Татьяна мыслила на редкость здраво. — Вот если бы тебя принял другой род…

— Нет.

— А если не род? — просипел я, потому что мысль, которая посетила пустую голову, была здравой и очевидной донельзя. Даже настолько, что я удивился, как это раньше о таком варианте не подумал.

Идеально же.

— Савелий! — Татьяна обрадовалась.

Искренне.

И Мишка.

И это приятно, когда за тебя радуются. И когда тащат, щупают, засовывают подушку, воду вот дают и, убедившись, что помирать не собираешься, вдобавок потчуют родственным душевным подзатыльником.

— Ай! — сказал я обиженно. — Это нечестно!

— Зато эффективно, — проворчала Татьяна. — Знаешь, как я перепугалась?

— Нет. Я и сам, честно говоря… впечатлился донельзя. В следующий раз, Миш, назначай встречу в каком-нибудь приличном кафе.

— Чтоб вы приличное кафе разворотили? — Татьяна заставила меня выпить какую-то травяную гадость.

— Между прочим, Воротынцевы первые начали! А Шуваловы ответили. Мы же просто вот… вообще только рядом стояли!

Чистая, к слову, правда.

— Обалдуй, — Татьяна произнесла это с нежностью. — Как ты?

— Да… кажется, нормально. Вялый такой, как варёный, но и только.

Я прислушался к себе. Болеть ничего не болит, даже спать не хочется.

— А долго я тут?

— Третий день.

— А Тимоха?

— Пока без изменений, — Татьяна покачала головой. — Николай говорит, что он в принципе стабилен, что угрозы жизни нет, просто произошла перегрузка энергетических каналов, и теперь сама система не стабильна, но… в общем, надо ждать.

Самое тяжёлое лекарство, если так-то.

— Миш, а ты как?

— Неплохо, только вот, — Мишка вытащил откуда-то из-за спины тень.

— Ого!

Она раза в три выросла, если не в четыре. Если раньше размером с кота была, и то кота-подростка, то теперь почти бульдог. Разве что глазастый, ушастый и с длинным, закручивающимся внутрь, хвостом. Ещё и пищит.

Так, а мои где?

Отклик был, но сонный, вроде как им хорошо и не будите до весны.

Ладно, не буду. На кой они мне тут нужны.

Три дня… много.

Интересно, больничный выпишут? Или это сочтут неуважительной причиной для прогула? И заставят отрабатывать?

— А с кладбищем как?

— Как… нет больше кладбища. Теперь там зона отчуждения, работают Синодники. Дважды молебен проводили, причём Патриарх лично.

Ого.

Даже я понимаю, насколько это круто.

— И Государь присутствовал, но потом всё одно Шуваловых позвали.

Значит, молебен не помог?

— Пока толком поговорить не вышло. Но расследование начато и под личным контролем Государя идёт, — пояснил Мишка. — Оказывается, что там ежегодно должны были обновлять защиту, проверять. И укреплять не только молитвой, но и артефактами Синода, а вот их как раз и не обнаружили. То есть, следов использования… и сперва, насколько знаю, попытались замять.

— Хотели на Шуваловых скинуть, что по их вине кладбище поднялось, — продолжила рассказ Татьяна.

Ну да, некромант и апокалипсис, они ж как огурцы и молоко, идеальное сочетание для веселого вечера.

— Но тут Алексей Михайлович слово сказал. Он приехал почти одновременно с Шуваловым, когда колокол ударил.

— А слышно было?

— Слышно, — сестра криво улыбнулась. — Правда, сначала никто и ничего не понял. Сперва колокола Исакиевского собора зазвонили. Но как-то иначе. Звук такой был, что прямо до костей пробирал. Следом пушка бахнула. А потом уже все начали греметь, во всех церквях, и это было страшно.

Я думаю.

— Тут же пошёл слух, что террористы государя убили. Потом другой, что собор захватили… потом вообще никто ничего не знал. А я ощутила, что… такое, знаешь, нехорошее, — она обняла себя. — Как будто гарью потянуло в воздухе. Тёмной, тяжёлой гарью.

— И представляешь, она приказала людям собираться. Отвела пациентов и сестёр во флигель. Даже лежачих перенесли.

Татьяна пожала плечами.

— Демидовы его укрепили. Это самое надёжное место в больнице. А тут как раз и позвонили, сказали, что Смоленское кладбище то ли поднимается, то ли прорыв там большой, но есть пострадавшие. За Николаем машину прислали, и не только за ним. Всех врачей, кого только можно, забрали. Сестёр тоже. По желанию.

— И ты поехала.

— Да, — она поглядела прямо в глаза, с вызовом. Только я не собирался спорить. Сам такого самопожертвования не понимаю, но уважаю чужое право лезть на рожон. — Но нас всех за линией оцепления оставили. Шуваловых было много. Кажется, весь род поднялся. Синодники вторым кругом…

Блин, начинаю жалеть, что я этого не видел.

— Алексей Михайлович с Шуваловым внутрь пошли. Один тьму подчинял, а второй выжигал заразу.

Эпичненько, должно быть.

— Не столкнулись?

— Нет. Договорились… сперва Шувалов шёл. Там что-то нарушилось, кладбище не до конца восстало, вот он основные всплески гасил. Алексей же Михайлович за ним шёл и выжигал то, что успело… в общем, превратиться. Там живое и мёртвое стало одним. И это ужасно.

Видел.

Мишка тоже. Вон как передёрнуло.

— Запах в округе стоял невыносимый. Людям в оцеплении становилось плохо. Николя говорит, что по воздуху пошла отрава, что сам он становился опасен. И потребовал оцепление отодвинуть. А если и идти к кладбищу, то в масках. И раздал.