Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ) - Кун Антон - Страница 47

— Тако того… — мальчишка немного сконфузился. — Тако этого…

— Ты чего там бормочешь? Где прислуга⁈ — строго повторил свой вопрос Жаботинский.

— Тако мамка… она ж по хозяйству пошла. Управляется она… Я вота заместо её… — мальчишка совсем растерялся и отступил к двери.

— Ладно, — Пётр Никифорович сменил гнев на милость. — Чаю мне принеси, да поспешай, подлец, поспешай.

— Тако сейчас, ваш благородье, тако… — и мальчишка, попятившись, развернулся и убежал.

— Подлецы какие… бездельники… — пробормотал Жаботинский и опять подошёл к окну. Постоял. Кашлянул и решительно направился в свой кабинет.

В кабинете он достал из ящика стола стопку бумаг и стал их перелистывать, морща лоб и пробуя разобраться в начерченных схемах деталей паровой машины. Это были копии проекта Ползунова, которые Жаботинский получил из столицы от надёжных людей в Кабинете её величества.

На чертежах изображались детали первого проекта паровой машины, за который императрица Екатерина выделила механикусу Ползунову стипендию в размере пяти годовых жалований. Насколько было известно Петру Никифоровичу, деньги Ползунову выдали. Но если так, то значит машина императрице показалась надобной, да и советники её значит усмотрели здесь прок государственный. Оно и верно, ежели машина так хороша, то можно её способность двигать маховики применить не только на раздувании плавильных печей или при откачке воды из шахт, это же можно и в других делах приспособить, где колёсам крутиться требуется.

Полковник Жаботинский не особо вникал в устройство паровой машины, но саму идею её использования понял замечательно. Но самое главное, что Пётр Никифорович понял все доходные выгоды, которые можно извлечь из того, чтобы перепродать право на изготовление машины столичным купцам.

Он взял лист и ещё раз перечитал: «…требуемое для сего изготовления справить, а на то от добытого на Барнаульском заводе красной меди надобно на цилиндры медные 304 пуда, на чаши для сих цилиндров 40 пудов да на красной меди котёл 50 пудов, а дело сие исполнить без отлагательств, дабы к сроку матушкой императрицей определённому всё сие исправить крепко…»

«Почти четыреста пудов надобно от заводского дохода отдать на мероприятие сие… Бэра надобно оставить ответственным за всё сие предприятие, но только так, чтобы он сам не вникал в детали. Дело-то надёжное по доходам, но подкрепить тылы не мешает, а то мало ли, вдруг эти купечики какой подлый умысел свой имеют, да при трудностях сразу на нашу голову всё свалят. Подлецы, купечеки эти все, им по их подлому происхождению никакие тонкости высокой чести неведомы и невозможны к принятию. Одним словом, торгаши они и есть торгаши… Мать свою продадут за копейку… Осторожнее с ними надо быть, осторожнее… Руду вот ещё сейчас плавить начнут, надобно разобраться со всеми деталями, а то ведь не напрасно старик Акинфий Демидов тайно золотишко здесь из земли таскал, много видать золота здесь, да и серебра видно без счёту… Надобно получить чертежи той самой, улучшенной паровой машины, про которую Бэр упомянул, вдруг и правда она лучше старой-то окажется… Да и отчего бы ей не оказаться таковой, Ползунов-то всё же дело своё знает, а раз сказал Фёдору Ларионовичу, что улучшил что-то, то наверняка эти улучшения серьёзные, иначе зачем ему было о том вообще говорить-то…» — Пётр Никифорович сложил бумаги аккуратной стопкой и вернул в ящик стола.

В зальной послышался какой-то шорох. Жаботинский резко задвинул ящик и вышел из кабинета. Мальчишка принёс чай и поставил поднос с чайником и чашкой на небольшой столик у окна. Когда вошёл Жаботинский, то мальчишка чуть не перевернул столик, неловко отодвигаясь в сторону двери.

— Пошёл вон, — махнул рукой Пётр Никифорович. — И сиди там. Да чтоб при первом звонке приходил! — бросил Жаботинский прислуживающему вместо своей матери мальчишке, и тот мигом исчез за дверью.

«Подлецы какие… Времена нынче совсем подлые пошли. Вон, и племянница Фёдора Михайловича какая своенравная. А ведь до императора Петра порядок говорят был, почитали, как требуется, роды знатные, старые фамилии… Отец-то ведь так и не получил должного уважения до смерти до самой своей… Выскочили всякие послепетровские низкородные, а нынче они уж и при дворе все. Вон, и Акинфий этот Демидов, он кто таков-то был, так, вошь грязная, мужик и бандит, подлец одним словом. А как раздулся, сын его теперь сады в столицах устраивает, на балах присутствует… Подлецы…» — Пётр Никифорович Жаботинский поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла устало прикрыл глаза. За окном светило по-весеннему тёплое солнце, и Пётр Никифорович сам не заметил, как задремал.

Агафья направлялась к горной аптеке стараясь идти спокойно, но даже со стороны было понятно, что она спешит. Лицо её раскраснелось и с него не сходила загадочная улыбка, словно она несла с собой какую-то хорошую новость. Они уговорились с Иваном Ивановичем встречаться по делам в горной аптеке, дабы не было ни у кого подозрений, будто это встречи двусмысленные, неприличные для девушки из хорошей семьи.

«Условности это всё, — рассуждала про себя Агафья. — Но и ни к чему лишних поводов давать, а то ведь и выйдет какая нелепость, да так, что и совсем неприлично окажется встречаться с Иваном Ивановичем, а так… А так мне вполне не зазорно в лазаретной по-христиански помогать. Вон, в столице тоже примеры имеются, когда самые высокородные дамы не гнушаются милосердие проявить, в богадельнях подвизаются за больными ходить… Вот истинно говорится, что не было счастья, да несчастье помогло. Архип-то теперь и при уходе будет у Акулины, и мне получается с Иваном Ивановичем видеться без подозрений…»

Но не это было причиной её загадочной улыбки. На самом деле Агафья несла с собой новые чертежи, которые сделала на расчерченной по десятеричной системе сетке, прямо как научил Ползунов. Вот теперь она и представляла, как удивится и обрадуется Иван Иванович, ведь это же она для него, для его личного архива подготовила.

«Так что одна только польза оттого будет… И ему сподручнее под рукой необходимые и удобные бумаги иметь…» — рассуждала про себя Агафья, подходя к крыльцу горной аптеки.

Чертежи были скручены трубкой, вставлены в картонный футляр без боковых заглушек и спрятаны под полушубком. Но от поднявшегося солнца на улице стояла тёплая погода и Агафья немного расстегнула полушубок, думая, что сразу надобно его снять по приходу в аптеку. Она не заметила, как скрученные в трубку чертежи выскользнули из футляра и упали сбоку крыльца, на просохшую от раннего солнца опоясывающую крыльцо каменную приступочку.

В коридорчике она остановилась и зажмурилась, чтобы глаза привыкли к малому освещению в помещении.

— Агафья Михайловна, а вы сегодня что-то до обеда пришли? — в дверном проёме, ведущем в коридор лазаретной, стояла Акулина Филимонова.

— Здравствуй, Акулина, — Агафья расстегнула полушубок до конца, — Жарко нынче как, прямо весна уже наступила.

— Это верно, зима-то нынче короткая вышла, вона и цех этот проклятый оттого и рухнул, подогрело да размок, — Акулина сказала это с твёрдой уверенностью в голосе, которая происходила от недовольства сорвавшимися планами свадьбы и от одновременной удовлетворённости тем, что теперь Архип в полной власти Акулины и она наконец может показать ему свою заботу.

— А Иван Иванович сегодня не был ещё?

— Нет, они с Модестом Петровичем пошли в Канцелярию, по делам заводским будут с начальником Бэром разговаривать, да по этому вона цеху рухнувшему. С утра ещё ушли, скоро должны вернуться. Вы заходите, Агафья Михайловна, заходите, — Акулина показала в сторону двери аптечного магазина.

— Да… да… я подожду тогда.

— Подождите, ужо не долго поди ждать-то, будут скоро ужо, — Акулина хитро улыбнулась и помогла Агафье снять полушубок.

В это время на крыльце послышались шаги и разговоры. Дверь открылась и вошли Иван Иванович Ползунов со штабс-лекарем Румом. Они продолжали обсуждать разговор, который только что состоялся у них с начальником Колывано-Воскресенских горных производств Бэром.