Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 17

Остальные закивали, хоть и неохотно.

— Вот и славно, — я смягчил тон. — Дети ваши будут учиться. Жить будут лучше. Вы сами увидите. А теперь расходитесь. Завтра Степан Михайлович обойдёт бараки, переписывать детей будет. Всех, кому от семи до двенадцати. Чтобы никто не скрывался.

Они разошлись, переговариваясь. Настроение было смешанное — кто-то явно одобрял, кто-то ворчал, но открыто возражать никто не рискнул.

Игнат, стоявший рядом, усмехнулся.

— Кнутом и пряником, командир. Классика.

— А как ещё? — пожал я плечами. — Добром их не убедишь. Им нужна выгода. Я её дал. Теперь дело за малым — школу построить и учителей найти.

— Думаешь, выгорит?

— Выгорит, Игнат. Обязательно выгорит. Потому что это нужно. Мне, им, всем нам.

Глава 8

Степан нашёл учителей быстрее, чем я ожидал. Он вернулся из города через две недели, привезя с собой троих человек.

Первый — отставной дьячок Тихон Савельевич, лет пятидесяти, с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Говорил тихо, вкрадчиво, но в глазах читался ум. Степан сказал, что он двадцать лет учил детей в приходской школе, пока церковь не сгорела, а новую строить не стали — денег не было. С тех пор он перебивался случайными заработками.

Второй — Вениамин, студент-недоучка семинарии, лет двадцати пяти. Худой, как жердь, с горящими, немного нервными глазами и вечно всклокоченными волосами. Степан предупредил, что его выгнали за «вольнодумство» и пристрастие к горячительным напиткам — читал запрещённые книги, спорил с начальством. Но грамотный, знает латынь и даже немного французский. Степан сказал, что он обещал завязать с выпивкой, если работа будет.

Третья — неожиданность. Женщина. Молодая, лет двадцати восьми, может, тридцати. Звали её Анна Григорьевна. Дочь обедневшего чиновника, сама вдова. Муж умер от чахотки, оставив её без гроша. Она умела читать, писать, знала арифметику, французский и немного рисовала. Степан сказал, что она давала уроки детям купцов, но заработков не хватало, чтобы свести концы с концами. Когда он предложил ей переехать в глушь учить детей золотопромышленника за приличную плату и кров — согласилась не раздумывая.

Я смотрел на них троих, стоящих в моей конторе, и прикидывал, справятся ли.

Тихон Савельевич — надёжный, опытный. Будет учить младших, азбуке и счёту. Вениамин — для старших, тех, кто уже освоил базу. Анна Григорьевна… Женщина-учитель в этом мире была редкостью, особенно в такой глуши. Но Степан говорил, что она толковая, терпеливая, умеет ладить с детьми.

— Хорошо, — сказал я. — Вы приняты. Условия такие: жильё предоставляю, еда за мой счёт, жалованье — три рубля серебром в месяц каждому. Плюс премии, если дети будут учиться хорошо. Работа не лёгкая — детей много, разного возраста, некоторые дикие, как волчата. Справитесь?

Тихон Савельевич кивнул спокойно.

— Справимся, Андрей Петрович. Я не таких видел. Были бы дети, а научить можно кого угодно.

Вениамин нервно сглотнул, но тоже кивнул.

— Постараемся, Андрей Петрович. Я очень благодарен вам за эту возможность.

Анна Григорьевна посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд твёрдый, без заискивания.

— Я не подведу, Андрей Петрович. Обещаю.

Мне понравился её тон. Не робкий, не униженный. Человек, который знает себе цену и готов работать честно.

— Верю, Анна Григорьевна. Степан, устрой их в отдельных комнатах. Пусть обживаются. Как всё готово будет — начинаем.

Помещение под школу я велел строить новое. Старый барак не годился — низкий, тёмный, душный. Нужно было светлое, просторное здание, с большими окнами и печами, чтобы зимой тепло было.

Архип с плотниками поставили сруб за десять дней. Длинный, с отдельными комнатами — для разных возрастов. Окна сделали большие, стёкла привезли из города. Печи сложили добротные, с дымоходами. Внутри побелили стены, настелили деревянные полы. Архип с плотниками сколотили длинные столы и лавки — простые, но крепкие. Повесили черные доски, которые Степан раздобыл где-то в городе.

Внутри пахло свежей сосновой стружкой и печным теплом. Когда я зашел проверить готовность, Вениамин раскладывал на столах буквари.

— Невероятно, — бормотал он, гладя корешки книг. — Андрей Петрович, вы понимаете, что делаете? Это же… это же свет в царстве тьмы. Эти дети, они же ничего слаще репы не видели, а вы им — Азбуку.

— Главное, Вениамин, чтобы они эту Азбуку не скурили, — усмехнулся я. — Ваша задача — заинтересовать. Не зубрежкой, а интересом. Покажите им мир. Расскажите, что земля круглая, что есть моря и океаны, что есть машины, которые ездят без лошадей. Зажгите их.

— Постараюсь, — его глаза блеснули. — Ей-богу, постараюсь.

Степан привёз из города учебники. «Азбуку» и «Арифметику», несколько Псалтырей, даже пару книжек с картинками для самых маленьких. Бумагу закупили, мел, перья, чернила.

Когда всё было готово, я пригласил отца Пимена освятить школу.

Открытие школы мы обставили торжественно. Я понимал: для крестьян важен ритуал. Если просто загнать детей в избу — это одно. А если это благословит батюшка — совсем другое. Это легитимность.

Отец Пимен приехал по моей просьбе в сопровождении дьячка, в полном облачении. Народ собрался — и рабочие, и дети, и учителя. Он был мудрым человеком и сразу понял суть моей затеи.

— Благое дело, Андрей Петрович, — сказал он, осматривая класс. — Ученье — свет, а неученье — тьма. Господь дал человеку разум, чтобы он познавал мир Божий.

Батюшка прошёл по классам, окропляя святой водой, читая молитвы. Потом обратился к собравшимся:

— Братья и сёстры! Сегодня день радостный. Андрей Петрович, человек благочестивый и праведный, открывает школу для детей ваших. Это дело богоугодное, угодное Господу нашему Иисусу Христу, который сказал: «Пустите детей приходить ко Мне». Учение грамоте — это не грех, не бесовство, как некоторые тёмные люди говорят. Это свет! Свет разума, который Бог дал человеку. Читать Священное Писание, понимать слово Божие — разве это плохо? Нет, братья! Это благо!

Он говорил просто, доходчиво, и люди слушали, кивая. Авторитет священника делал своё дело.

— Я сам буду приходить сюда, — продолжил отец Пимен, — учить детей ваших Закону Божьему. Чтобы росли они не только грамотными, но и благочестивыми. Благословляю сие начинание. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь, — эхом откликнулась толпа.

Детей намыли, одели в чистое (насколько это было возможно). Они стояли кучкой, испуганные, жались друг к другу, глядя на школу как на эшафот.

Это сработало лучше любых моих угроз. Матери, стоявшие поодаль, утирали слезы умиления. Отцы важно кивали — мол, дело серьезное, церковное.

После этого сомнений уже не было ни у кого. Если батюшка благословил — значит, дело чистое.

Первый урок начался сразу после молебна. Я остался понаблюдать, стоя у двери.

Дети пришли неохотно, с опаской. Некоторых матери тащили за руку, чуть ли не силком. Мальчишки и девчонки от семи до двенадцати лет, человек пятьдесят, как я и рассчитывал.

Я стоял у входа в школу, наблюдая, как они заходят внутрь. Тихон Савельевич встречал младших, Анна Григорьевна — девочек, Вениамин — старших мальчишек.

Игнат, стоявший рядом, хмыкнул.

— Похоже на загон овец, а не на школу.

— Пока похоже, — согласился я. — Но через пару месяцев увидишь разницу.

Внутри раздались голоса учителей, призывающие к порядку. Кто-то из детей заплакал, кто-то захихикал. Но постепенно шум стих.

Я зашёл внутрь, когда все уже расселись. Младшие — на лавках в первой комнате, старшие — во второй. Тихон Савельевич стоял у доски, держа в руках указку. Анна Григорьевна ходила между лавками, поправляя детей, которые сидели неправильно. Вениамин что-то писал мелом на доске.

Я прошёл в первую комнату, где сидели самые маленькие — семилетки и восьмилетки. Они уставились на меня огромными глазами, как на чудо или на монстра.