Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 23

Он поперхнулся чаем, вытер усы тыльной стороной ладони.

— В учителя? Мы? Да чему я учить-то буду? Как портянки наматывать или как штык точить?

— Как людей чинить, Тимофей. Как людей чинить.

Я встал и прошелся по кабинету.

— Смотри. У нас в школе полсотни детей. Старшим уже по двенадцать-тринадцать лет. Через пару лет они станут взрослыми работниками. Кто-то пойдет в забой, кто-то к Архипу в кузню, к Степану. А мне нужны лекари. Настоящие. Не просто бабки-знахарки, а специалисты.

Тимофей нахмурился, обдумывая.

— Дети, Андрей Петрович… Они ж крови боятся. Девки визжать будут, парни в обморок падать. Одно дело — курицу зарубить, другое — гнилую рану чистить. Тут нутро нужно иметь крепкое.

— Вот нутро мы и проверять будем, — усмехнулся я. — Мы не будем учить всех подряд. Мы отберем. Самых толковых. Самых хладнокровных. И сделаем из них отдельный класс. Медицинский.

Договориться с Вениамином и Тихоном Савельевичем было просто. Они восприняли идею с энтузиазмом — любое разнообразие в учебной программе им было только на руку.

Первый урок я решил провести сам.

Класс затих, когда я вошел. Дети встали, приветствуя меня, но я жестом велел им сесть. Тимофей остался у двери, скрестив руки на груди и скептически оглядывая аудиторию.

Я подошел к доске, взял кусок мела.

— Сегодня, — начал я, обводя взглядом притихших ребят, — мы не будем учить буквы. И считать мы тоже не будем. Сегодня мы поговорим о том, как устроена машина.

Мальчишки оживились. Машины — это интересно. Это насосы, это колеса, это то, что делает Архип.

— Но не та машина, что качает воду из реки, — продолжил я. — А самая сложная и совершенная машина на свете. Вы сами.

Я резко развернулся к доске и несколькими быстрыми штрихами набросал контур человеческого скелета. Рисовал я посредственно, но основные кости — череп, ребра, таз, конечности — изобразил узнаваемо.

— Это вы, — я постучал мелом по рисунку черепа. — Только без кожи и мяса.

По классу пробежал шепоток. Кто-то хихикнул, кто-то испуганно перекрестился.

— Ничего смешного, — строго сказал я. — И ничего страшного. Это то, что держит вас вертикально. Без этого вы были бы мешком с киселем.

Я начал рассказывать. Просто, без латыни, на пальцах. Про то, что кости — это каркас. Про то, что мышцы — это веревки, которые тянут кости и заставляют нас двигаться. Про то, что сердце — это насос, точно такой же, как на реке, только качает он не воду, а кровь.

— Кровь — это река жизни, — говорил я, глядя в их распахнутые глаза. — Она разносит еду и воздух по всему телу. Если реку перекрыть — земля высохнет. Если пережать артерию — рука омертвеет.

Я видел, как меняются их лица. Сначала — недоверие, страх. Потом, с каждой фразой — любопытство. Они начинали щупать свои руки, ребра, прислушиваться к стуку сердца. Они впервые осознавали себя не как данность, а как механизм, который можно понять.

— Тимофей, иди сюда, — позвал я.

Тимофей вышел к доске.

— Покажи им, где у человека главные трубы проходят. Жилы, артерии.

Тимофей, смущаясь поначалу, но потом войдя в роль, начал показывать на себе и на мне.

— Вот здесь, на шее, — он приложил пальцы к сонной артерии. — Чуете, бьется? Это главная дорога в голову. А вот здесь, под мышкой… А здесь, в паху…

Дети повторяли за ним, тыкали пальцами в свои шеи, запястья.

— Ой, бьется! Живое! — восторженно пискнула какая-то девчушка.

— Бьется, — кивнул я. — Пока бьется — человек жив. А наша задача, задача лекарей — сделать так, чтобы оно билось как можно дольше.

Теория — это хорошо. Но мне нужна была практика. Мне нужен был отсев.

Через неделю я устроил «экзамен». Попросил Марфу на кухне не выбрасывать внутренности от поросенка — сердце, печень, легкие. Сложил все это в таз, накрыл тряпкой и принес в класс.

Запах в помещении сразу изменился. Потянуло сырым мясом и кровью.

— Кто хочет стать лекарем? — спросил я прямо. — Кто хочет уметь спасать людей, как я спас Михея? Кто не боится грязи, крови и боли?

Руки подняли почти все. Еще бы — лекарь у них ассоциировался со мной, с авторитетом, с чистой одеждой и уважением.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда смотрите.

Я сдернул тряпку с таза.

Реакция была мгновенной. Две девочки брезгливо отвернулись. Один мальчишка позеленел. Остальные отшатнулись.

Но не все.

Я внимательно следил за глазами. Мне нужны были те, кто не отвернулся. Те, в чьих глазах было не отвращение, а интерес.

Ванька, сын того самого рыжего бородача, который поначалу был против школы, даже привстал с лавки, вытягивая шею.

— Это чье? — спросил он деловито.

— Поросячье, — ответил я. — Похоже на человеческое. Очень похоже.

Я взял в руки сердце — скользкое, бурое, с обрезками сосудов.

— Вот это — мотор. Видите дырки? Это клапаны. Сюда кровь входит, отсюда выходит. По тем самым артериям, которые вам только что Тимофей показывал, где вы пульс чувствовали.

Я передал сердце Ваньке.

— Держи. Не бойся.

Класс замер. Ванька взял орган двумя руками, осторожно, как драгоценность. Он не поморщился. Он рассматривал.

— Тяжелое, — сказал он. — И плотное. Как резина.

— Передай дальше.

Сердце пошло по рядам. Кто-то брал его брезгливо, двумя пальцами, и тут же передавал соседу. Кто-то отказывался брать вовсе. Но человек десять — и мальчишки, и девчонки — брали его уверенно, щупали, заглядывали в аорту.

Одна девочка, худенькая, с огромными серыми глазами — кажется, ее звали Анюта, дочь вдовы, — не просто взяла сердце, а спросила:

— Андрей Петрович, а почему оно с одной стороны толще, а с другой тоньше?

Я мысленно поставил ей высший балл. Наблюдательность.

— Потому что левая половина качает кровь по всему телу, ей нужно быть сильной, — объяснил я. — А правая — только в легкие, там рядом. Ей силы нужно меньше.

После «урока анатомии» в классе осталось двенадцать человек. Остальные, бледные и притихшие, по моим прикидкам в лекари не годились.

— Вот с этими и будем работать, — сказал я Тимофею, когда мы вышли на крыльцо.

— Двенадцать, — хмыкнул он. — Анюта эта… глазастая. И Ванька. Толк будет.

— Будет. Если не сломаются.

Мы сделали для них отдельное расписание. Три раза в неделю, после основных уроков, они оставались на «спецкурс».

Я учил их анатомии и физиологии. Рисовал на доске, показывал на себе. Объяснял, почему нельзя пить грязную воду (показывал через увеличительное стекло, которое у меня было, муть в капле воды из лужи — это производило эффект разорвавшейся бомбы).

Тимофей взял на себя «полевую хирургию».

Он притащил в класс мешок с деревянными палками и тряпками.

— Представьте, что это нога, — говорил он, беря палку. — И она сломана. Вот здесь. Если просто замотать — срастется криво, человек хромым останется. Нужно тянуть.

Дети учились накладывать шины друг на друга. Учились бинтовать — «черепашья» повязка на локоть, «шапочка» на голову. Тимофей был строг.

— Слабо! — рычал он, проверяя повязку у вихрастого паренька. — Сползет через час! Переделывай. Бинт должен лежать ровно, как вторая кожа.

Они пыхтели, перематывали, путались в слоях марли, но старались изо всех сил.

Марфа тоже подключилась. Она брала детей в лес, показывала травы. Не просто «вот цветочек», а учила различать: когда собирать, как сушить, что заваривать.

— Подорожник у дороги не бери, он пыльный, грязный, — наставляла она. — Иди в чащу. Зверобой ищи на солнышке. А вот это — волчья ягода, ядовитая, даже руками не тронь.

Дети возвращались с охапками трав, пахнущие лесом и землей. Потом мы вместе сортировали добычу, раскладывали на просушку на чердаке лечебницы.

В итоге из двенадцати осталось десять. Двое отсеялись сами — поняли, что учить латинские названия костей (а я давал им самые основы латыни, просто чтобы приучать к дисциплине ума) им скучно.