Китаянка на картине - Толозан Флоренс - Страница 20

Тут мне навязчиво приходит на память наша картина.

С того мгновенья, как я вышла в Гуйлиньском аэропорту, я уже знала, что ответила на зов — прояснить тайну этой картины, прежде чем мы вернемся во Францию.

Гийом уже давно молчит. И мне вдруг тревожно: кажется, слишком долго. Воображаю, что он ослеплен этим сверхъестественным местом, уникальным карстовым рельефом, характерным для этого региона. Поворачиваюсь к нему — запечатлеть его чувства на фотоснимок. И нежданно-негаданно вижу: он побледнел и застыл неподвижно, как баклан на носу лодки в ожидании волны. Тут же оставляю все мои фотографические поползновения.

— Что случилось, любовь моя?

Не услышав никакого ответа, слежу за его взглядом — он внимательно смотрит на плиточный пол перед понтонным мостом. В мягких камнях вырезано большое количество иероглифов — вероятно, это сделали влюбленные путешественники. Как и повсюду в мире. Я развлекаю себя, переводя их, как вдруг сразу различаю две буквы из нашего алфавита. Судя всему, надпись вырезана давно. Большая «М», за ней «Ф», обе обрамлены изображением сердца. Под буквами, у его острого кончика, видны четыре полустершиеся, но все-таки различимые арабские цифры. Я подхожу поближе и, показывая на них пальцем, объявляю Гийому, похожему сейчас на выдернутого из воды карпа:

— Смотри-ка, здесь, как видно, были влюбленные с Запада! В 1907 году. Давняя история, правда же! Эй, у тебя такое лицо, Гийом! Что стряслось?

Он судорожно сглатывает и выдает бесстрастным голосом:

— Мэл, представляешь, это те же инициалы, что на оборотной стороне моих часов!

С этими словами он лихорадочно снимает с запястья часы и впивается в них взглядом. Раскрывает рот. Не издает ни звука. Вылитый карп, говорю же.

— Чего? Дай посмотреть!

— Именно так я и думал! — восклицает он, вновь обретя дар речи и тряся обратной стороной крышки часов прямо перед моим носом, да еще так близко, что приходится на шажок отступить. Вот новости!

Озадаченная, я стою столбом. Недоверчивая. Действительно — те же инициалы, а под ними тот же год. Ну и дела!

Встревоженный Гийом резким движением отдергивает руку и гневно провозглашает, застегивая на запястье браслет:

— Это не случайно, нет! Это уже слишком, слишком! Чертовщина какая-то. Что еще такое? Мне начинает действовать на нервы эта безумная маниакальность! Давай-ка лучше пойдем на ту улицу, что на картине. Я уверен, что уже бывал здесь. — Он явно нервничает. — Идем. Я хочу с чистой совестью в этом убедиться.

— Все в порядке, расслабься, милый. Должно быть, ты видел какой-нибудь репортаж о Китае по телевизору, — осторожно возражаю я. — Это, знаешь ли, туристическое местечко…

Упорное молчание в ответ. Похоже, я его не убедила. Что подтверждает и его недовольная гримаса. Над нами сгущаются мрачные тучи. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь созерцать небо, насыщающее меня своей чистой лазурью, оно настолько ярче известково-синей крыши облаков на белом горизонте, постоянно висевшей над Пекином.

Возвращаемся мы молча, он явно торопится и увлекает меня к главному проспекту Си Цзе.

Вот мы уже в том самом месте, где должен был находиться художник, потом — там, где прелестная китаянка в зеленом платье, и, наконец, там, где стояла пожилая пара.

Как и ожидалось, ничего не происходит, разве что впечатление, что мы шагнули в картину из другого времени.

— Скажи, а ты чего ожидал-то?

— Мэл, как тебе объяснить… — Вздох. — Это совсем не похоже на детское воспоминание, например, о котором я могу рассказать. Понимаешь, о чем я? Это нечто неуловимое. Такое же хрупкое, как капелька воды — вот она скользнула по руке, и ее нет, и ты не можешь ее удержать. Видишь? В мгновение ока вода уже стекла наземь, а у тебя ничего, кроме ощущения чего-то мокрого, которое моментально высохло. Впору сомневаться, падала ли эта капля вообще сюда, была ли на твоей коже, ведь ты больше ничего не видишь, ничего не чувствуешь. А только знаешь. Потому что ты это помнишь. Вот и все! Понимаешь? Ладно. У меня есть воспоминания-мгновенья, они в полном беспорядке, и я не могу ухватить их — такие они летучие, но я в них уверен! Ты понимаешь меня, Мэл? Ты понимаешь?

Я ограничиваюсь легким кивком, думая вопреки себе самой:

— О, еще как понимаю! Мне даже очень близко все то, что ты стараешься описать.

Однако не говорю этого вслух, предпочитая молчать и не перебивать его.

— Понимаешь? Мне трудно описать тебе это явление, Мэл… Ты скажешь, что я совсем чокнулся. Но вот, например, эта улица — а ведь я знал, что она была вымощена…

Надеясь утихомирить страсти, я живо возражаю уверенным голосом, прикинувшись, что не желаю ничего понимать:

— Должно быть, в твою память просто бессознательно впечаталась информация с того фото, что мы нашли в интернете, Гийом… Вроде тех подсознательных образов, которые возвращаются без ведома нашего рассудка. Нет? Ты так не думаешь?

Он пожимает плечами и окидывает меня мрачным взглядом, явно раздраженный моей наигранной веселостью. Его лоб сверху вниз прорезает недовольная морщина. Он оборачивается, чтобы рассмотреть какую-то точку на реке. Потом его лицо понемногу проясняется. За неимением аргументов он сдается. Повисает тяжелое молчание, и в эту паузу я то и дело искоса украдкой на него поглядываю.

Наконец он успокоился и уступает:

— Может, ты и права, сердечко мое… Что за вздор я несу! — Он сконфужен, в углу рта полуулыбка, полная самоиронии. — Иногда сам себя пугаю!

Снова долго помолчав, он с затуманенным взглядом и отсутствующим видом признается мне:

— На самом деле я только об этом и думаю. Это как наваждение.

И вдруг повышает голос:

— Все эти совпадения, Мэл! Что за чертовщина! Это уже чересчур! Сперва картина и эти люди, похожие на нас, да еще с моими часами, потом эти ощущения дежавю, и вот теперь на рынке еще и вырезанные буквы! И это тоже случайность? Вот чего еще мне не хватало! Как будто недостаточно! Сознайся, ведь это же смущает?

И он торопливо добавил:

— Мэл, и все-таки?

— Да… знаю-знаю тоже… — небрежно произношу я, аккуратно подбирая каждое слово, — есть такие вещи, которых мы не можем постичь… понимаешь, о чем я? Кое-что в мире невозможно ни проконтролировать, ни осмыслить… Такие таинственные и необъяснимые явления называют «не до конца проясненными, паранормальными явлениями» и так далее. Это во много раз превосходит способности человеческого мозга. Перестань же мучить себя и стараться понять…

Гийом качает головой, он явно сомневается.

Мне неловко, и я решаю одним ударом выкинуть мяч с поля за боковую линию — шутливо заключаю:

— Эге, да ты подхватил вирус любви к Азии! Тогда знайте, мсье, что это на всю жизнь, вроде малярии! Пошли перекусим, я зверски проголодалась. Идем же скорей!

Видя, как он встревожен, я решаю не раскрывать ему до возвращения в Яншо, что и мной овладели воспоминания, которые я считала давно позабытыми, как и его, и те же странные мимолетные ощущения дежавю. И что под ними роится целая стая вопросов. Что я все время об этом размышляю, нагромождая гипотезы одну абсурднее другой, и ничего не могу с этим поделать, и постоянно терзаю саму себя. И что эти мысли проносятся быстрее ветра и исчезают.

Тайная тревога, ставшая уже привычной, снова охватывает меня при виде этого сердца, вырезанного на камне понтонного моста… Ведь и я могла бы оставить такую же надпись с нашими инициалами… И вдруг видение — я, вырезающая след нашей любви острием ножа, — накатывает и мгновенно исчезает. Я чувствую, как мурашки ползут по затылку и все тело прошиб холодный пот. Я замираю. Замигал сигнал тревоги. Я силюсь вспомнить. Да нет, я же никогда не увлекалась резьбой таких памятных букв! Никогда. Моя рука в огне. Может быть, я видела это ночью. Да, конечно. Вот-вот, это сон. Не галлюцинация!

Мне нужно во что бы то ни стало разузнать об этом побольше… Тайна сгущается. И ни малейшего просвета.

Простым сумрачным взглядом Гийом дает мне понять, что не верит равнодушию, которое я попыталась ему изобразить. Другому кому-нибудь рассказывай!