Китаянка на картине - Толозан Флоренс - Страница 33

Дефект резинки. Она не соизволила снова принять первоначальную форму.

Нестойкая она внутри, любовь…

Резинка и есть. Точно так.

Ей так хотелось, чтобы прежние чувства вновь захватили ее — теперь, когда Симон был свободен. Она не понимала, что слишком настрадалась, что прошла точку невозврата, что инстинкт выживания в ее душе включил сигнал тревоги. И что теперь она уже неспособна любить его. Просто неспособна любить. Это ее сердце само захлопнуло дверь у него перед носом.

А Купидону все равно, ему смешно. Купидон делает что хочет.

Поначалу у нее был период отвращения ко всему, она не желала никого видеть. И меня тоже. Это было чудовищно. Что ей до того, что я о ней тревожилась!

За какое бы дело она ни бралась — все неустанно напоминало ей о Симоне. Кровоточащая рана. Не говоря уже о пустоте. Нехватка физической любви. Постель, ставшая громадной и ледяной. То, что она внезапно лишилась единственного, с кем могла бы разделить свою тоску, кто мог бы раскрыть ей объятия, укрыть ее в них, утешить, найти слова исцеления, что ей было так необходимо…

А главное, ей пришлось отречься от своей мечты — той самой, за которую она хваталась еще вчера и которая придавала ей энергии терпеть русские горки, удел всех любовников, с их нескончаемой вереницей кратких и страстных встреч после разлук, с неудовлетворенностью, терпением и ожиданием.

Лиза растворилась в безмерности своей печали. Впрочем, а что еще ей оставалось? Потому что после всего этого и речи быть не могло о любви. Ее сердце было полно «огня и крови оттого, что некому больше служить», как прекрасно сказал Брассенс об обманутой любви.

В то время я чувствовала себя беспомощной… Ничто не в силах было ее утешить. В такие моменты жизни мы убийственно одиноки.

Бессознательно, сама того не понимая, она снова начала жить, а точнее — существовать, просто нанизывая эпизоды жизни один на другой, самые простые: кино, поужинать в компании девушек, дорожки в бассейне, похохотать от души в ресторане на углу, хорошая книга, которую перечитываешь, едва закончив; потом платье в примерочной в магазине, которое возвращает утраченную женственность, новые духи, прическа, сразу делающая тебя совсем другой…

И в одно прекрасное утро понимаешь, что все позади. Что — всё, тот, кто вызвал отчаяние, больше не преследует. И смотришь, как он тихо удаляется на цыпочках. Что боль терпима. Что вполне переносимо то, что его уже нет, и к этому успеваешь привыкнуть. Стало быть, смогла! Что можно подолгу рассматривать фотки счастливых дней с сухими глазами. Что уже вполне можно пройти по тем местам, где вы встречались, не сворачивая от них с бормотанием проклятий себе под нос, и впору поразмыслить, а почему бы не надеть это ожерелье, его первый подарок.

Таким утром и признаешь: время сделало свое дело. И это приносит некоторое облегчение. Финита, русские горки любовников. Ах, Жан хохочет, ах, Жан плачет. Финита, контрастный душ любви. Доходит до того, что внушают себе, будто никчемная жизнь со своим альтер эго стоит большего, чем урвать кусочек настоящей жизни, и это при том, что, разумеется, сама-то выбрала бы заведомо настоящую жизнь во всей полноте. Бессознательное не знает полутонов. Он любит или не любит. Все или ничего. И этот-то «кусочек», заставляющий страдать, поскольку он и вызывает желание обладать «всем», и вызывает муки «никчемности». И наконец наступает миг, и оказываешься в «никчемности» — худшее уже позади. Не так ли? Так. И точка. Придется, несомненно, помучиться. Зато страха больше нет. Лучики надежды разбились о зеркальную ловушку для птичек. И хватит всяких там уверток типа «шаг вперед, два назад». Порвалась резинка. И баста.

Душевные муки чрезвычайно болезненны. Их не облегчить ничему и никому. Объятия лучшей подружки, антидепрессанты, чудодейственные снадобья… все это кошачьи слезки!

Нельзя заставлять сердце молчать, когда оно кричит от боли.

Вы в этом мгновении настоящего. В самом его центре. На вас глядит черная дыра, локализация чистого страдания, место, для которого не существует будущего, а прошлое стало персоной нон грата. И вы действуете на чистом автоматизме. Живы, сами того не замечая.

Но тут энергия, о которой даже не подозреваешь, толкает вперед и вперед, понемногу, против воли. Желание жить. В конце концов природа берет верх. Надо было любой ценой спастись. Заново создавать жизненное пространство. Взглянуть в будущее под другим углом. И мы констатируем это по тому заблестевшему взгляду, какой нам возвращает зеркало. Колесо наконец-то повернулось.

В добрый час!

Моя подруга смирилась. Хотя и… закалилась. Она тут все отдала… и с тех пор обычно удирает, прежде чем привязываться. Она стала козочкой, Заз.

«Бежать от любви, боясь, что она ускользнет», — тихо напевает Джейн [28].

Беги, спасайся кто может, да… потому что потом — больно, вопит убитая душа Лизы. Нет уж, спасибо! Больше такого не надо. «Любовь — сплошные слезы», — спела бы Эдит [29].

Часто — да.

Ох уж этот Люк с его работой… Кажется, его имя слишком часто всплывает в наших разговорах! Она решила познакомить нас с ним. Если получится… Если она в конце концов согласна приручаться. Если осмелится полюбить… снова.

И если это для нее опасно — что ж, так тому и быть.

* * *

Сияющая улыбка Лизы на экране моего смартфона вырывает меня из мыслей.

Не ответить нельзя. Редактура брошюрки, предназначенной для студентов перед стажировкой в Бэйцзине на ближайший учебный год, пять минут подождет. Отвечаю:

— Алло!

— Привет, Мэл!

— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы все отменить! Все еще в силе — ужин дома, а? Мне не терпится увидеть твоего Люка!

— Да-да, успокойся. Все в силе. Я не потому звоню. У меня новости.

— Новости? О чем? О картине? Уже!

— Тебе надо это видеть, Мэл!

— Что?

— А ты вообще сидишь?

Она не оставляет мне времени на ответ. В голосе, почти срывающемся на крик, я улавливаю легкие нотки экзальтации:

— Да тут эскизы, ну знаешь, первоначальные подготовительные наброски. И вот…

— Знаю, есть они там, — бросаю я с раздражением, удивляющим меня саму.

— Вообрази, что под слоем живописи есть скрытое послание!

— Послание? От кого, собственно? Это что, шутка? Сперва скажи от кого?

Следует просчитанная пауза, на мой вкус слишком затянувшаяся. Догадываюсь, как от души веселится Лиза на том конце.

— Там вправду есть буквы.

— Буквы? Инициалы?

— Да нет же, не буквы алфавита, я не то хочу сказать, эх… то, что посылают кому-то… что-то вроде эпистолярной переписки. Написаны они от руки. Люк сейчас взял в лабораторию их просканировать, он пришлет тебе по имейлу. И он очень их укрупнил. Потому что, сама увидишь, чтобы их разглядеть на картинах, никак не обойтись без лупы.

— Да ты меня разыгрываешь!

— Ничуть, уверяю тебя! Я вовсе не шучу. Я серьезно говорю! Начинается так: «Если вы читаете эти несколько слов…»

Я недоверчиво молчу. К такому я не была готова.

Лиза продолжает:

— А кроме того, на сей раз удалось прочесть датировку картин.

— Супер! Сейчас узнаем время их создания…

— Нет, не выйдет. Не то. Тут две даты…

— По одной на каждую из частей?

— Обе снизу на правой стороне…

— Обе! На одной и той же стороне! Что за даты?

— Спорю на что угодно — ты не догадаешься! Это даты, которые еще будут…

Я поперхнулась.

— Еще будут! Как это «еще будут»?

— Будущие по отношению к тем, когда картины были созданы.

— И что ж за даты?

— 2002 и 2099.

— Говоришь, 2099?

— 2099, ты не ослышалась.

Я так и не села. Сажусь теперь. Сбитая с толку. Стараюсь переварить новую информацию. Мозги начинают работать с бешеной скоростью. Уже начинавшаяся мигрень куда-то вдруг улетучивается.

В мои мысли врывается голос подруги, встревоженной моей внезапной немотой: