Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 25

— Не буду вставать без разрешения.

— И что будешь слушать лекарей.

— Артём, я сам лекарь.

— В данный момент ты пациент. И будешь слушать лекарей. Повтори.

Я закатил глаза, но повторил:

— Буду слушать лекарей.

— Вот и отлично, — Вероника снова присела на край кровати и взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, и я почувствовал, как часть напряжения уходит из моего тела. — А теперь расскажи, что случилось там, в подвале. Семён говорит — ты стоял посреди комнаты и разговаривал сам с собой. О чём ты говорил? С кем?

Я замер.

Фырк. Она спрашивала про Фырка, сама того не зная. Про моего друга, которого больше нет. Про маленького синего духа, который пожертвовал собой, чтобы спасти меня от Архивариуса. Нас всех спасти.

Как ей объяснить? Как рассказать о существе, которое никто, кроме меня, не мог видеть или слышать? Как описать потерю того, о чьём существовании она даже не подозревала?

— Это… долгая история, — сказал я наконец. — И мне нужно сначала поговорить с Серебряным. Он должен знать некоторые вещи.

Вероника нахмурилась, явно недовольная уклончивым ответом, но настаивать не стала. Вместо этого она сжала мою руку чуть крепче.

— Хорошо. Поговоришь. Но потом расскажешь мне. Обещаешь?

— Обещаю.

Семён переглянулся с Артёмом, и тот кивнул.

— Ладно, я вернусь в операционную. У меня там плановая через час. Но если что — звони, прибегу, — сказал он Веронике и посмотрел на меня с лёгкой угрозой в глазах. — И не вздумай вставать. Я серьёзно насчёт релаксантов.

Он вышел, а Семён тоже направился к двери.

— Пойду позову Серебряного, провожу сюда. А вы… — он покосился на нас с Вероникой, — … ну, вы пока побудьте. Вам, наверное, есть о чём поговорить.

И исчез за дверью, оставив нас вдвоём.

Полчаса ожидания растянулись в вечность.

Вероника сидела рядом, держа меня за руку, и рассказывала про отца — как он пришёл в себя, как узнал её, как плакал, когда понял, сколько времени потерял. Я слушал, кивал, задавал вопросы в нужных местах, но мысли мои были далеко. Там, в подвале. Там, где Фырк…

— Илья? — голос Вероники вырвал меня из раздумий. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, конечно, — соврал я. — Ты говорила про отца.

— Я спросила, как ты себя чувствуешь. Физически. Голова болит? Тошнит?

— Нет, я… — я помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. — Голова немного гудит, но терпимо. Слабость есть. А так, нормально.

Она посмотрела на меня тем взглядом, которым женщины смотрят на мужчин, когда знают, что те врут, но решают пока не давить.

— Ты о работе думаешь, да? О центре? О пациентах?

Артём бы сейчас возмутился: «Ты только о работе и думаешь!» И был бы прав. Но не совсем. Я думал не о работе. Я думал о Фырке. О пустоте внутри. О том, как жить дальше без него.

Он не мог умереть. Он же дух. А это значит он находится где-то в другом месте. Возможно, там темно и ему страшно. И я, во что бы то ни стало, должен его оттуда вытащить.

Но сказать ей об этом я не мог. Пока не мог.

— Просто… много всего случилось, — ответил я уклончиво. — Мне нужно время, чтобы переварить.

Вероника кивнула и хотела что-то сказать, но тут дверь резко, без стука распахнулась и в палату вошёл Серебряный.

Он выглядел лучше, чем я ожидал. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с рукой на перевязи. Видимо, вывих оказался серьёзнее, чем я думал. Но глаза были ясными, а спина прямой.

— Все вон, — сказал он вместо приветствия. — Мне нужно поговорить с лекарем. Наедине.

Вероника вскинулась:

— Он только что пришёл в себя! Ему нужен покой, а не допросы!

— Это не допрос. Это необходимый разговор, — Серебряный посмотрел на неё, и в его взгляде не было враждебности, только усталость. — Вероника Сергеевна, ваш отец жив и в сознании благодаря этому человеку. Я не собираюсь причинять ему вред. Но нам нужно обсудить кое-что важное, и это касается только нас двоих.

Вероника посмотрела на меня, ища поддержки.

— Всё в порядке, — сказал я. — Иди. Я справлюсь.

Она колебалась ещё несколько секунд, потом наклонилась и поцеловала меня в лоб — быстро, почти целомудренно.

— Если что — я за дверью. И если он тебя обидит — я его убью.

— Учту, — Серебряный позволил себе тень улыбки.

Вероника вышла, бросив на него последний предупреждающий взгляд, и закрыла за собой дверь.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга. Потом Серебряный подтащил стул к моей койке, сел и уставился на меня в упор. Тяжело, как человек, который очень устал.

— А ну рассказывай, — сказал он без предисловий. — Что произошло в конце? Как ты его выгнал?

Что-то внутри меня щёлкнуло.

Может, это было накопившееся напряжение. Может, горе, которое искало выход. Просто усталость от всего этого дерьма, которое свалилось на меня за последние дни. Но я вдруг почувствовал, как внутри закипает злость — настоящая, горячая, которую я так долго сдерживал.

— Сначала ты рассказывай! — я сам удивился тому, как резко прозвучал мой голос. — Что это, нахрен, было⁈ Мы чуть не сдохли там — все, понимаешь⁈ Ты, я, Ордынская, твои спецназовцы! А Орлов⁈ Ты его чуть не убил своими экспериментами! Ты обещал контроль! Обещал, что справишься! А вместо этого устроил мясорубку!

Палата Грача.

Семён Величко вошёл в палату, где лежал Денис Грач, и первое, что он увидел — это Зиновьеву, которая склонилась над капельницей с таким сосредоточенным выражением лица, словно от правильной настройки скорости инфузии зависела судьба всего человечества.

За те несколько дней, что прошли с момента поступления Грача на лечение в Диагностический центр, многое изменилось — и в самом пациенте, и в отношении к нему персонала.

Семён помнил своё первое впечатление от этого человека: высокомерный, который смотрел на лекарей как на обслугу и считал, что они не ровня ему. И в подметки не годятся, так сказать.

Теперь же на койке лежал совсем другой Грач — похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но со взглядом на удивление ясным и каким-то… мягким, что ли.

Зиновьева говорила, что это эффект от лечения: когда аммиак перестал отравлять мозг, когнитивные функции восстановились, и вместе с ними вернулась способность к нормальным человеческим эмоциям. Семён не был уверен, что всё так просто, но спорить с более опытными коллегами не стал.

— Илья пришёл в себя! — выпалил он с порога, не в силах сдержать радостную новость. — Только что очнулся, уже разговаривает. Даже пытается вставать и командовать!

Зиновьева выпрямилась так резко, что чуть не опрокинула штатив с капельницей, и её лицо — бледное, измученное бессонными ночами — просияло такой улыбкой, что Семён на секунду забыл, зачем вообще сюда пришёл.

— Слава богу, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Господи, слава богу. Я две ночи не спала толком, всё думала — а вдруг не очнётся? Вдруг останется таким навсегда? Лежит, глаза закрыты, дышит еле-еле, а мы ничего не можем сделать, только ждать и надеяться… Эти ментальные болезни, они не подчиняются никаким законам медицины. Так непредсказуемы…

— Неужели?

Голос раздался с койки, и Семён повернулся к Грачу. Тот смотрел на них обоих с выражением, которое сложно было однозначно интерпретировать — что-то среднее между облегчением и чем-то похожим на уважение.

— Разумовский очнулся, — повторил Грач тихо, почти задумчиво. — Я в него верил. С первой встречи понял — этот не сдастся. Упрямый, как чёрт, и такой же живучий.

Семён и Зиновьева переглянулись, и в этом взгляде было всё: удивление, недоверие, попытка понять — это тот самый Грач говорит? Тот самый, который ещё неделю назад устраивал скандалы и грозил всех уволить?

— Денис, — Зиновьева первой нашла слова, — вы… вы себя хорошо чувствуете? Голова не болит? Может, воды?

Грач усмехнулся — криво, невесело, но без того яда, который раньше сочился из каждого его слова.