Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 43

— Зиновьева, — обернулся я. — Контроль витальных функций. Каждые тридцать секунд озвучивай давление и сатурацию. Если давление упадёт ниже шестидесяти систолического — говори сразу, не жди.

— Поняла.

— Коровин, на отсосе. Рана будет кровить, это неизбежно. Твоя задача сушить поле. Постоянно. Ни секунды простоя.

— Понял, — Коровин кивнул и взял наконечник электроотсоса. Его невозмутимость в этот момент была для меня ценнее любого лекарства. Если Коровин спокоен, значит, мир ещё не рухнул. Персональный индикатор Апокалипсиса. Пока Захар Петрович пьёт чай и кивает, конец света откладывается.

— Семён, — я повернулся к нему. Он всё ещё стоял в углу, бледный, трясущийся, с глазами, в которых метался ужас. — Семён, посмотри на меня.

Он посмотрел. Не сразу, но посмотрел.

— Ты можешь выйти, — сказал я ровно. — Никто тебя не осудит. Это твой родственник. Ассистировать на операции близкого человека — не обязанность, а выбор. И отказ от этого выбора не станет трусостью.

Семён стоял, и я видел, как в нём борются два человека. Племянник, которому страшно до рвоты. И врач, который понимает, что его место здесь.

— Я останусь, — сказал он. Голос надломленный, но решение принято. — Что делать?

— Стоять рядом. Подавать, что попрошу. Держать себя в руках. Сможешь?

— Смогу.

Не уверен, что он сам в это верил. Но произнёс. И этого было достаточно.

Стерильные простыни легли на тело Леопольда Величко белым саваном, оставив открытым только бедренный треугольник — участок в верхней трети правого бедра, где под кожей, мышцами и фасциями пролегал сосудисто-нервный пучок.

Бедренная артерия, бедренная вена, бедренный нерв. Три структуры, сплетённые в один жгут, укутанные в общую оболочку. Территория, на которой ошибка измеряется не в сантиметрах, а в долях миллиметра.

Тарасов стоял справа от пациента. Сменил перчатки, затянул маску, поправил налобный осветитель. Я встал напротив, слева. Свет операционной лампы ударил в глаза, и я прищурился, пока зрачки не адаптировались.

Между нами бедро, обработанное антисептиком до рыжевато-коричневого цвета. Кожа здесь выглядела чуть лучше, чем на руках, но «лучше» понятие условное. Всё та же серая бледность, всё тот же нездоровый блеск, всё та же сеть лопнувших капилляров, проступающих паутиной.

— Давление семьдесят восемь на пятьдесят два, — ровный голос Зиновьевой из-за спины. — Пульс сто двенадцать. Сатурация девяносто.

Терпимо. Едва. Как канатоходец, который ещё на канате, но ветер усиливается.

Тарасов взял скальпель.

— Разрез, — сказал он.

Лезвие коснулось кожи. Провело линию длиной сантиметров семь, параллельно паховой складке. Аккуратный, неглубокий, только через эпидермис и дерму.

И сразу — кровь. Не хлынула, нет. Потекла.

Из каждой точки разреза, из каждого пересечённого капилляра, из каждой клетки подкожной жировой клетчатки. Медленно, но неотступно.

Алая, яркая, жидкая, без малейших признаков свёртывания. Края раны мгновенно стали мокрыми, блестящими, красными, и через три секунды в ране стояла лужица, скрывшая всё, что было под кожей.

— Коровин, отсос! — скомандовал я. — Суши! Постоянно!

Наконечник отсоса нырнул в рану.

Хлюпающий звук заполнил палату. Коровин работал методично, водя кончиком вдоль краёв, собирая кровь. Она уходила, но на её месте тут же проступала новая, и процесс напоминал вычерпывание воды из лодки с дырявым дном.

— Жёлтый жир, — Тарасов углубился в рану, раздвигая ткани тупфером. Марлевый шарик, зажатый в моските, тыкался в ткани осторожно, бережно, почти нежно. Тарасов не резал, а расслаивал, раздвигал, ощупывая дорогу кончиками инструментов. — Клетчатка отёчная. Пропитана кровью. Цвет грязно-розовый. Фасция… вижу фасцию.

Он рассёк поверхностную фасцию, и под ней открылся следующий слой. Мышцы. Портняжная, подвздошно-поясничная. Между ними, в глубине бедренного треугольника, должен был лежать сосудистый пучок.

— Не вижу, — процедил Тарасов. Его руки были по запястья в ране, перчатки красные, пальцы перемещались осторожно, как сапёр ощупывает землю перед собой. — Всё залито. Красное месиво. Ничего не различаю.

Я сунул пальцы в рану рядом с его. Тесно, мокро, горячо. Кровь текла по перчаткам, стекала на простыню. Коровин хлюпал отсосом, но не успевал за притоком.

Нащупал пульсацию. Глубоко, под слоем мышц и фасций. Ритмичный толчок, мерный, упрямый. Бедренная артерия. Жива, бьётся. Хороший знак, как ни странно. Если артерия пульсирует, значит, сердце ещё качает, давление ещё есть.

— Здесь, — сказал я. — Чувствую артерию. Вена медиальнее. Должна быть вот тут… левее на полсантиметра…

Пальцы скользнули вбок от пульсации. Мягче. Не пульсирует. Круглая, наполненная, податливая. Вена.

— Вот она. Синяя, раздутая. Чувствуешь?

Тарасов переместил свой тупфер, коснулся того, что я нащупал. Кивнул.

— Чувствую. Держу. Выделяю.

Он начал работать вокруг вены, освобождая её от окружающих тканей. Осторожно, миллиметр за миллиметром, как археолог расчищает хрупкий артефакт.

Тупфер. Диссектор. Тупфер.

Каждое движение выверено, каждое усилие дозировано. Тарасов не дышал. Я тоже не дышал. Коровин хлюпал отсосом.

Вена показалась из окружающих тканей, как нитка из клубка. Синеватая, полупрозрачная, набухшая тёмной кровью. Стенка тонкая, истончённая амилоидом до папиросной бумаги. Сквозь неё виднелся ток крови.

Красивая. И ужасающая.

— Подводи нитку, — сказал я. — Осторожно. Задняя стенка тоньше передней. Если зацепишь диссектором…

— Знаю, — Тарасов взял изогнутый диссектор, на кончике которого лежала шёлковая лигатура. Завёл инструмент под вену. Медленно. Кончик показался с другой стороны. Нитка потянулась следом, обнимая сосуд снизу.

Вена дрогнула. Вздрогнула, как живое существо, почувствовавшее чужое прикосновение. Стенка заколебалась.

— Тихо, тихо, — пробормотал Тарасов, не отрывая глаз. — Тихо, родная. Не рвись.

Вторая лигатура. Дистальнее, на два сантиметра ниже первой. Та же процедура, то же ювелирное заведение нитки под сосуд. Вена снова дрогнула, но выдержала.

— Готово, — выдохнул Тарасов. — Две держалки. Контроль есть.

Вена лежала перед нами, взятая на две нитки, как рыба на двух крючках. Сверху и снизу. Между ними, на участке в два сантиметра, нужно было сделать надрез.

— Давление семьдесят пять на сорок восемь, — сказала Зиновьева. — Пульс сто восемнадцать.

Падает. Медленно, но падает. Кровопотеря из раны делала своё дело. Время играло против нас. Каждая минута, проведённая в этом бедренном треугольнике, каждый миллилитр крови, впитанный тампонами и высосанный отсосом, приближал момент, когда сердце скажет «хватит».

— Вскрывай, — сказал я. — Микронадрез. Два миллиметра. Поперёк оси сосуда.

Тарасов взял скальпель. Лезвие номер одиннадцать, остриё, предназначенное для точечных работ. Поднёс к передней стенке вены. Кончик лезвия коснулся полупрозрачной поверхности.

Одно движение. Короткое, контролируемое, на два миллиметра вглубь.

Щелчок.

Я услышал его отчётливо. Не звук, скорее ощущение, передавшееся через пальцы, которые придерживали вену. Сухой, хрустальный щелчок, как будто кто-то сломал тонкую стеклянную палочку.

Стенка лопнула.

Не там, где надрез. Не в той точке, куда вошёл скальпель. Чуть дальше, на полсантиметра проксимальнее. Трещина побежала вдоль сосуда, как трещина по льду, — стремительная, ветвящаяся, неуправляемая. Амилоидная стенка не выдержала даже минимального напряжения, созданного надрезом. Микроскопический дефект послужил точкой старта, от которой разрушение побежало по линии наименьшего сопротивления.

Кровь брызнула фонтаном. Тёмная, густая, под давлением. Залила перчатки Тарасова, хлестнула по халату, попала мне на грудь.

— Она рвётся! — Тарасов. Не крик. Хуже крика. Сиплый, рваный голос человека, который видит, как ситуация выходит из-под контроля. — Я теряю вену! Трещина ползёт! Проксимально, к паховой связке!