Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 31

— Спит, значит? — голос Петра упал до опасного шепота, в котором клокотала ярость разбуженного вулкана. — Медведь спит.

Царь обвел нас взглядом, в котором плясали тяжелые отсветы грядущих пожаров.

— Они полагают, мы тут только свадьбы гуляем да водку пьем. Решили, что мы расслабились, жиром заплыли. Забыли запах горелого пороха.

— Пусть пребывают в этой иллюзии, — отозвался я, чувствуя, как страх вытесняется холодным, расчетливым азартом шахматиста перед решающей партией. — Сон будет коротким. А пробуждение станет для них летальным.

— Сто тысяч… — протянул Меншиков, нервно почесывая гладко выбритый подбородок. В глазах Светлейшего мелькнул животный ужас купца, рискующего потерять все активы разом. — Силища. Это ж какую прорву ртов кормить надо… И сколько свинца в нашу сторону полетит.

— Сила, — согласился Алексей, но в его голосе звучал холодок технического превосходства. — Вот только вектор этой силы направлен в прошлое. Александр Данилович, вы мыслите категориями линейной тактики. Они идут на нас с мушкетами, скорострельность которых — выстрел в минуту при идеальной погоде. Мы же встретим их плотностью огня «Шквалов», превращающих пехоту в фарш еще на дистанции развертывания. Пока они будут стирать ноги в кровь на марше, мы перебросим десант на бронированных «Бурлаках». Они волокут пушки на конной тяге, надрывая спины, а у нас — самоходные батареи и ракеты, способные накрыть цель за горизонтом.

Он повернулся к отцу, выпрямляясь:

— У нас сорок тысяч гвардии, отец. Отборной, прошедшей переподготовку. Сотни «Бурлаков» — подвижных дотов, неуязвимых для ядер. Пятьдесят «Горынычей» — это огненный шторм, сжигающий все живое. И сотня «Катрин» в небе — воздушная атака вскроет их карты и сожжет склады еще до генерального сражения. Это не армия, государь. Это гигантский молот.

— Успеем ли? — Петр уже склонился над воображаемой картой, просчитывая логистику. — До распутицы? Собрать все в кулак, подвезти боеприпас, наладить линии снабжения?

— Успеем, — отрезал я, мысленно переключая режим работы заводов на аварийный. — Предприятия переходят на круглосуточный цикл. Газовые рожки будут освещать цеха всю ночь. Люди забудут про сон. Мы выкуем эту победу, пока они чистят пуговицы на мундирах.

Алексей поднял кубок. В его глазах я не нашел страха — только жесткое предвкушение работы, к которой его готовили всю жизнь.

— За пробуждение, — произнес Наместник. — Весна обещает быть жаркой.

Зал, уловив перемену, загудел. Люди кожей чувствовали: праздник закончился.

За высоким окном падал первый снег, укрывая Петербург обманчиво мягким белым одеялом. Но под этим покровом уже начинало биться, разгоняя давление в котлах, стальное сердце Империи, готовой к смертельному прыжку.

Глава 13

Вена, январь 1710 г.

Сутками напролет мелкий ледяной дождь осаждал высокие окна дворца Хофбург, смывая с черепичных крыш городскую копоть. В секретном кабинете Военного совета, упрятанном в лабиринте императорских покоев, потрескивал камин, однако его тепла едва хватало, чтобы просушить старые, пропитанные сыростью гобелены.

За массивным столом, погребенным под ворохом карт и разведывательных сводок, решалась судьба Европы. Трое мужчин, собравшихся здесь, держали континент в своих ладонях.

Герцог Мальборо, Джон Черчилль, командующий английскими силами, сидел неестественно прямо, игнорируя спинку кресла. Медленно вращая ножку бокала с рубиновым вином, он хранил на гладко выбритом лице выражение абсолютной бесстрастности.

Напротив, нервно измеряя шагами пространство кабинета, метался принц Евгений Савойский. Имперский фельдмаршал напоминал взведенную до предела пружину. Цокот его каблуков по паркету отсчитывал секунды тягостного ожидания.

В углу, утопая в глубоком бархатном кресле, притаился кардинал Орсини. Пурпурная сутана папского легата темным пятном расплывалась в полумраке. Перебирая четки и шепча молитвы, он ловил каждый шорох из коридора.

Ожидание затягивалось.

Послышался торопливый топот. Дверь, распахнутая резким толчком, впустила в натопленную комнату клуб морозного пара и фигуру, с ног до головы укутанную в забрызганный глиной плащ.

Гонец едва держался на ногах. Преодолев путь от Стамбула до Вены и загнав по дороге десяток лошадей, он напоминал призрака с серым от дорожной пыли лицом и воспаленными глазами. Припадая на колено перед Савойским, вестник дрожащей рукой протянул пакет, запечатанный султанской тугрой.

— Срочно, Ваше Высочество, — вырвалось из его пересохшего горла. — От нашего человека в Диване.

Выхватив письмо, принц сломал печать. Пробегая глазами латинские строки, он все сильнее сжимал пергамент. Мальборо оставил бокал в покое. Щелчки четок в руках Орсини прекратились.

Лицо Савойского исказила гримаса, в которой смешались ярость и недоверие. Скомкав послание, он с грохотом ударил кулаком поверхность стола.

— Не может быть! Проклятье! — выдохнул фельдмаршал. — Будь они все трижды прокляты!

— В чем дело, принц? — ровный тон Мальборо лишь подчеркивал висевшее в воздухе напряжение. — Султан взвинтил цену? Янычары бунтуют?

— Хуже, герцог. Катастрофически хуже. — Савойский швырнул измятый пергамент на середину стола. — Мясник жив.

— Кто? — перекрестился кардинал.

— Смирнов. Русский генерал. Тот самый, чьи похороны мы так пышно отпраздновали в Версале. По ком служили благодарственные молебны. Чья смерть развязала нам руки.

Принц обвел присутствующих взглядом, полным бешенства.

— Он жив! Порта получила подтверждение. Султанский посол видел Смирнова лично. В Петербурге, в кабинете царя. Без парика, без маски. Это он. Тот, кто превратил Париж в пепелище и заставил турок дрожать в Крыму.

— Жив… — прошелестел Орсини. — Выходит, обман? Дьявольское наваждение?

— Нас разыграли, как мальчишек! — рявкнул Савойский, возобновив свой маятниковый бег по кабинету. — Нас водили за нос. Полагая, что обезглавили русскую гидру, лишили ее мозга и оставили груду мышц, мы позволили себе расслабиться. Этот дьявол отсиживался в норе, вычерчивая свои схемы, конструируя адские механизмы и накапливая ресурсы.

Принц замер у окна, вглядываясь в мокрые крыши австрийской столицы.

— Столько времени потеряно. Время. За этот срок он мог создать целую армию чудовищ. Подаренная нами передышка позволила ему наточить когти, и теперь он смеется нам в лицо.

Мальборо аккуратно вернул бокал на стол. Герцог, солдат до мозга костей, воспринял новость иначе: эмоции уступили место размышлениям.

— Жив он или мертв — теперь не имеет значения, принц, — произнес англичанин. — Важно иное: они готовы. Раскрыв карты и показав лицо послу, Смирнов демонстрирует отсутствие страха. Он уверен в своей мощи. Это вызов.

— И как нам ответить? — спросил кардинал. — Молитвой? Прошением о мире?

— Войной, — отрезал герцог. — Удар следовало нанести еще осенью, но мы ждали смуты, бунта, слабости наследника. Внезапность упущена. Русские готовят встречу.

— У них машины… — пробормотал Орсини. — «Катрины», «Бурлаки»… Говорят, они изрыгают адское пламя.

— Машины — железо, — отчеканил Мальборо. — А металл имеет свойство ломаться. Требуя угля, воды и смазки, их сила становится их же ахиллесовой пятой. Перерезав линии снабжения, мы уничтожим обозы и заставим механических монстров ржаветь в польской грязи.

Покинув кресло, герцог приблизился к карте.

— Люди надежнее. У нас сто тысяч воинов. Лучшая пехота Европы: английская выучка, австрийская дисциплина, немецкая стойкость. Задавив их числом, мы пройдем по их трупам, даже сквозь огонь.

Палец герцога уперся в Петербург.

— Май. Мы выступаем в мае, едва подсохнут дороги в Польше. Больше ни дня отсрочки. Удар будет нанесен всем кулаком. Сразу. В самое сердце.

— А Смирнов? — спросил Савойский, отворачиваясь от окна.