Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 56

Полтора километра под килем. Идеальная высота: шальная пуля потеряет убойную силу, зато качественная женевская оптика позволит без труда различить цвета мундиров.

Часы у перископа сливались в бесконечность. Сменяя Игната, я до рези в глазах всматривался в окуляры, не в силах оторваться. Внизу, как на ладони, лежала истинная карта войны, недоступная ни одному штабному генералу.

Германия виднелась аккуратными полями, игрушечными городами с островерхими крышами и дорогами, прямыми, словно стрелы. Правда вместо ожидаемых рек людей, полков и бесконечных обозов, питающих армию вторжения как кровь — рану, внизу царил хаос.

Дороги заполнило бессмысленное движение. Разрозненные отряды, вместо марша на восток, откатывались на запад или вовсе разбредались по хуторам, теряя всякое подобие строя.

— Что за чертовщина? — пробормотал я, выкручивая маховик фокусировки.

Предгорья Силезии принесли разгадку. В широкой долине обнаружилась цель моих поисков: огромный лагерь, ощетинившийся палатками, коновязями и артиллерийским парком. Навскидку — свежий десятитысячный корпус. Судя по флагам — баварцы, предназначенные для усиления Савойского.

И все же они стояли на месте.

Команда на снижение до тысячи метров прозвучала рискованно, но ситуация требовала ясности. Мы зависли над долиной.

Лагерь был суетливым, тысячи муравьев в синих мундирах высыпали из палаток, задирая головы к небу. Кажется, нас заметили.

Я внутренне сжался, готовясь к залпу и в шаге от приказа на набор высоты. Однако вместо грохота канонады нас встретила тишина. Оптика выхватывала бледные пятна лиц и мечущихся офицеров, их сабли рассекали воздух в тщетных попытках восстановить порядок. Солдаты бросали оружие, падали на колени или бежали к лесу.

Армейская дисциплина рассыпалась на глазах.

— Они боятся, — тихо констатировал Федька, глядя вниз. — До смерти боятся.

Слухи опережают даже дирижабли. Весть о том, что «небесные дьяволы» испепелили Лондон и Тауэр, добралась сюда? Не быстро ли? Страх парализовал этот корпус, заставив их замереть в глубоком тылу под тенью грядущего возмездия.

— Пиши, Игнат, — диктовал я, не отрываясь от окуляра. — Квадрат сорок семь. Десять тысяч пехоты. Боеспособность нулевая. Движение отсутствует.

Мы прошли над лагерем. Страх сделал всю работу за нас.

Впрочем, ситуация разнилась. Под Брно обнаружилась колонна австрийцев. Эти двигались — угрюмо, плотно сбившись на тракте. Дисциплина Габсбургов еще держала их в узде, хотя темп марша казался мучительно медленным, а обоз выглядел откровенно жалко.

— Тылы пустые, — резюмировал Игнат. — Жрать им нечего.

Интенданты, вероятно, воруют или просто не могут закупить провиант.

Полет выматывал. Холод проникал под мех, въедался в кости и даже в мысли. Мы жались к выхлопным трубам, рискуя угореть, и литрами пили горячий сбитень, но тепло моментально улетучивалось.

Техника стонала. Двигатели, работающие на пределе ресурса, требовали ежеминутного внимания.

На правом бортовом, повиснув на страховочном поясе над бездной, Кузьмич менял батареи. Ледяной ветер, казалось, промораживал механика.

Понятие ПВО отсутствовало в их лексиконе, однако шальной выстрел из крепостной пушки, чей лафет догадался бы подкопать сообразительный капитан, оставался реальной угрозой.

Каждый километр на восток приближал нас к своим, к Азову, и одновременно — к линии фронта. Там, где серая дымка горизонта сливалась с землей, кипела настоящая война.

Глядя на карту, я осознавал, что наш груз для Петра стал ценнее бомб — мы несли знание. Информацию о том, что за спиной армии вторжения разверзается хаос. Стоит нам выдержать первый удар, перемолоть авангард, и дальше откроется пустота. Разброд. Бунтующие тылы.

Под килем проплыли крыши австрийских деревень.

Игнат клевал носом над картой, механики, свернувшись калачиком на грудах ветоши, урвали несколько минут чуткого сна у топливных баков.

За иллюминатором проплывали облака, служа экраном для событий последних суток.

Я то и ело возвращался к результату своего рейда. Лондон, укрытый желтым саваном. Люди, ползающие на карачках, гвардейцы, срывающие мундиры ради глотка чистого воздуха, и бумага, падающая с неба густым снегопадом.

Лондон мы пощадили. За исключением Тауэра — тут спасибо Игнату. Зато мы сделали с ним кое-что пострашнее: унизили.

Придворным летописцам придется поломать голову над названием для этого дня. «Битва при Темзе»? «Огненный шторм»? Вряд ли. Народная память едка и беспощадна, так что в историю это войдет скорее как «День Большой Блевоты» или «Смердящий вторник».

Великая Империя, Владычица морей, захлебнулась в собственных нечистотах. Королева Анна, бегущая из дворца с надушенным платком у лица, лорды Парламента, в драке за место в карете теряющие парики — все ради того, чтобы оказаться подальше от невыносимой вони.

Сцена вышла одновременно пугающей и комичной.

Совесть молчала. Мой пацифизм остался в другом времени, а знание настоящей истории, вынесенное из двадцать первого века, только подливало масла в огонь. Величие Британии всегда стояло на трех китах: грабеже колоний, узаконенном пиратстве и геноциде.

Эти прагматичные игроки, привыкшие передергивать карты и прикрывать шулерство словами о «цивилизации» и «бремени белого человека», уважали только силу. И я предоставил им этот аргумент. Остров перестал быть крепостью, а их комфорт оказался хрупким.

Внезапно сознание выудило из глубин памяти полузабытый эпизод.

Двадцать первый век. Сибирь. Завод.

Визит важных, улыбчивых американских инвесторов, уверенных в себе хозяев жизни. Мы, согласно традиции, расстелились перед ними ковром: банька, пиво, раки. Один из гостей, рыжий здоровяк Майкл, раскрасневшись после парной, разоткровенничался.

— Знаешь, Алекс, — заявил он задумчиво. — Я вчера зашел в ваш собор. И испытал очень странное чувство.

Помолчав, он подобрал нужное слово:

— Неуютно. На тебя давит величие. Полумрак, свечи, строгие лики, отсутствие скамеек… Ты стоишь час, два, спина ноет, ноги гудят. Чувствуешь себя песчинкой.

Майкл поднял на меня серьезный взгляд.

— Этот Храм возведен исключительно для Бога, Алекс. Человек — проситель, его физический дискомфорт только подчеркивает величие Хозяина дома. Смысл пребывания там — в служении и смирении.

Сделав глоток пива, он продолжил:

— Наши же церкви — это Храмы для Человека, спроектированные ради его душевного спокойствия. Свет, простор, скамейки с мягкими подушечками, климат-контроль. Пастор шутит, хор поет веселые гимны. Ты приходишь расслабиться и получить удовольствие. Бог там выступает в роли доброго соседа, заглянувшего помочь с ипотекой.

Тогда я посмеялся над его словами. Но здесь, в небе над Европой, пришло осознание.

Вот он — настоящий разлом.

Война за территории отошла на второй план, превратившись в битву менталитетов. Запад кропотливо возводит мир, заточенный под удобство тела — рациональный, понятный супермаркет, там выгода стала мерилом истины.

Русский же менталитет, впитанный мною здесь, ищет иного: Смысла. Служения. Идеи. Нам тесно в стерильном мире комфорта. Душа требует «стояния в храме», преодоления, готовности терпеть лишения и голод ради высшей цели, ради Правды.

Символическое сожжение Тауэра и отравленный лондонский воздух должны были преподать им урок: комфорт ничего не стоит без силы духа. Золото, на которое они уповали, не спасает от запаха разложения.

Я отстаивал священное право России оставаться собой — самостоятельной, колючей, неудобной силой, отвергающей роль покладистого партнера.

— Петр Алексеевич? — голос Федьки вырвал меня из задумчивости. — Вы что-то сказали?

— Нет, Федя. Мысли вслух. Вспомнил одного любителя мягких скамеек.

— Кого? — не понял пилот.

— Да был один…

— Батареи снова на исходе, — доложил Федька, возвращая разговор в практическое русло.

— Тяни. Обязаны дотянуть.