Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 75

Пронзительный, мощный гудок раздался в морозном воздухе. Паровоз отозвался сытым шипением и лязгом сцепок.

Вагон дрогнул. Мягко, почти деликатно.

Перрон за окном поплыл назад. Лица людей, машущих шапками, слились в единую пеструю ленту.

Набираем ход.

Перестук колес участился. Десять верст. Двадцать. Тридцать.

Лес за стеклом превратился в смазанную полосу. Снег, летящий навстречу, казался потоком белых искр.

— Сорок верст! — объявил я, сверяясь с путевым хронометром.

Петр, прильнув к окну, не отрывался от стекла. Он видел не просто мелькающие деревья — он видел, как сжимается само пространство.

— Летим… — прошептал он. — Как птицы летим.

Появившийся лакей в белых перчатках ловко расставил на столике стаканы с крепким чаем и лимоном. Стекло обнимало серебро с гравировкой — подстаканники. Мое личное, мелкое, но необходимое внедрение: без этого простого ободка с ручкой чаепитие на ходу превратилось бы в цирк.

Петр поднес напиток к губам. Состав качнуло на стрелке, однако темная жидкость лишь дрогнула, не пролившись ни на скатерть, ни на царский кафтан. Рессоры Нартова послушно проглатывали любые толчки.

Царь сделал глоток, зажмурившись от удовольствия.

— Знаешь, граф, — произнес он, возвращая стакан на столик. — Я много чего построил. Флот. Город. Армию. Но это… — Его рука обвела салон. — Это, пожалуй, важнее всего.

— Почему, Государь?

— Потому что Россия велика. Бескрайняя. И в этом наша беда. Пока указ из Петербурга долетит до Сибири — он уже протухнет. Пока полк дошагает до границы — война кончится. Мы вязнем в собственной земле, как муха в меду.

Петр посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был пророческим.

— А ты сшил ее. Стянул стальными нитками. Теперь Москва — вот она, за порогом. Азов — рукой подать.

Кулак императора опустился на подлокотник.

— Конец распутице. Конец удельным княжествам, где каждый воевода мнит себя царем, потому что до него не доедешь и не проверишь. Теперь Империя едина. Единый организм.

Я слушал его и понимал, что он транслирует мои мысли. Мне удалось до него донести и заложить идею дорог.

Эта магистраль задумывалась мною как артерия войны — для быстрой переброски пушек, снарядов, полков. Инструмент логистической победы. Однако война ушла, оставив после себя стальную колею.

И теперь вместо «Бурлаков» здесь поедут купцы с товарами, студенты в университеты, письма, газеты, дерзкие идеи. Эта дорога перекроит страну, сделает ее единой, быстрой. Современной.

Взгляд упал на Анну. Укутавшись в шаль и положив руку на живот, она задремала. Мой ребенок родится в мире, где расстояние больше не имеет значения.

— Главный памятник, — тихо произнес я.

— Что? — переспросил Петр, отвлекаясь от разговора с женой.

— Я говорю, это будет мой главный памятник, Государь. Победа над Лондоном меркнет по сравнению с этими двумя рельсами, уходящими в бесконечность.

Петр усмехнулся в усы.

— Хороший памятник. Дельный. Не то что истуканы на площадях. На статуе далеко не уедешь.

Состав вспарывал заснеженную Россию, оглашая тишину торжествующим ревом. Мы неслись в будущее.

Глава 30

В коридоре дворца было напряженно. Оплывающие в золоченых шандалах свечи роняли горячий воск на паркет, отмеряя секунды тягучей тишины, которая била по нервам сильнее венской канонады.

Алексей Петрович — Наместник, триумфатор, ночной кошмар европейских монархов — растерял весь свой лоск. Ссутулившись, в расстегнутом камзоле, он мерил шагами узкий пятачок перед дверями покоев, не в силах унять мелкую дрожь в руках.

Наблюдая за ним с бархатной банкетки, я старался слиться с интерьером.

— Сядь, Алеша, — тихо шикнул я. — Паркет протрешь. Казна не одобрит лишних расходов.

Алексей остановился, полоснув по мне безумным взглядом, игнорируя плоскую шутку:

— Почему так долго, Петр Алексеевич? Уже пять часов… Пять! Там тихо.

— Тишина — хороший знак. Мария крепкая, порода у нее испанская, жилистая. Выдюжит.

Мой тон излучал уверенность, но внутри датчики давления зашкаливали. Я мысленно вернулся в Игнатовское, на три месяца назад: я так же наматывал круги под дверью, пока рожала Анна. На войне проще. Там ты — оператор процесса, управляющий рисками. Здесь — лишь зритель в партере, беспомощный и совершенно лишний.

Двери в конце галереи распахнулись, впуская клубы морозного пара и терпкий запах табака. Петр шел быстро, загоняя тростью ритм, словно метроном. Государь выглядел внушительно, но по белесым пятнам на скулах читалось: он тоже на пределе.

За широкой спиной императора незримо стояли призраки десятка маленьких гробов. Отцовский ужас мешался с холодным расчетом государя: без наследника Империя обречена на новую Смуту. Я вспомнил где-то прочитанное в своем прошлом-будущем: синюшный младенец, судороги, бесконечная череда лекарей. Романовы всегда платили за корону слишком высокую биологическую цену.

— Ну? — рык с порога вышел сорванным, хриплым. — Родила?

— Ждем, батюшка, — прошелестел Алексей. — Лекари говорят — вот-вот.

Петр, подойдя к сыну, опустил огромную ладонь ему на плечо, сжав до побелевших костяшек:

— Держись, Наместник. Под Смоленском стоял, и тут устоишь. Дело бабье, но без нас никак.

Брошенная в мою сторону ухмылка вышла кривой, натянутой:

— А ты чего тут, граф? Поддержку изображаешь?

— Прикрываю тылы, Государь.

— Наливай, — буркнул Петр. — В горле пересохло.

Наполнив кубки вином, я протянул один царю. Петр опрокинул его залпом, даже не поморщившись. Алексей смочил губы, звякнув металлом о зубы. Его колотило.

Внезапно воздух разрезал тонкий, пронзительный, требовательный вопль, заявляющий права на этот мир.

Алексей, пошатнувшись, вцепился в стену. Петр размашисто, истово перекрестился.

Дверь отворилась, являя лейб-медика Блюментроста. Усталое лицо врача, несмотря на забрызганный кровью фартук, сияло триумфом. Еще бы, я ему столько всего про роды рассказал, на моем первенце еще «набил руку».

— Ваше Величество! Ваше Высочество! — провозгласил он. — Сын! Богатырь!

Сорвавшись с места, Алексей влетел в палату, забыв про этикет, отца и мировую геополитику. Царь тяжело опустился на банкетку рядом со мной.

— Сын… — выдохнул он, и воздух со свистом покинул легкие. — Внук… Слава Тебе, Господи.

Минуту спустя Алексей вернулся. В руках он держал сверток — бережно, словно драгоценную вазу династии Мин. По лицу текли слезы, но он их не замечал.

— Вот, батюшка. Принимай наследника.

Петр поднялся. Протянул руки, что рубили головы стрельцам и тянули канаты на верфях — и принял младенца.

Сверток завозился. Маленькое, красное, сморщенное существо открыло рот и заорало басом, энергично дрыгая ножками. Петр, внимательно осмотрев внука, коснулся пальцем щеки, разжал крошечный кулачок. Младенец тут же цепко перехватил палец деда.

— Ишь ты… — крякнул царь. — Хваткий. Крепкий.

В его голосе звучало не просто умиление, а глубокое, стратегическое облегчение. Опытный глаз видел: это не чахлый росток, готовый сломаться от сквозняка. Это дуб. Новая порода. Генетический коктейль из северной стали и южного огня Изабеллы сработал идеально.

Проклятие вырождения снято.

— Как назовем? — тихо спросил Алексей.

Петр поднял на сына влажные глаза:

— Петром? Петр Алексеевич. Пусть будет Петр Второй. И пусть его век будет счастливее моего.

Слова царя утонули в грохоте: со стороны крепости рявкнула пушка.

Ба-бах!

Жалобно звякнули стекла. Следом ударила вторая, третья. Сто один залп. Салют Наследнику. Город узнал. Империя узнала.

Глядя на эту троицу — деда, сына и внука — я ощутил странную, звенящую опустошенность. Моя задача выполнена. Я дал им не только пулеметы и тактику. Я дал им будущее.