Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 78

— «Повелеваю… учредить Академию наук и художеств… Дабы в России свои Платоны и Невтоны рождались… Президентом оной назначить графа Смирнова…»

Он протянул мне бумагу, еще сырую от чернил.

— Забирай. Вольная твоя. Свободен, граф.

Принимая лист, я едва унял дрожь в пальцах. Билет в новую жизнь.

— Спасибо, Петр Алексеевич.

— Иди. Пока я не передумал и не сослал тебя в Сибирь, рельсы класть.

Поклонившись, я покинул кабинет.

Длинные коридоры дворца были пусты. Лишь эхо шагов гуляло под сводами, отмеряя последние метры старой жизни.

Оказавшись на крыльце, я подставил лицо ветру. Воздух выбивал из легких спертый дух интриг, действуя лучше любого нашатыря. Нева блестела под луной, как полированная сталь. Город спал.

Дышалось легко. Сладкий привкус свободы пьянил.

Больше никаких схем пулеметов. Никакого планирования ковровых бомбардировок. Не нужно оглядываться на каждый шорох. Статус «Огненного Шайтана» и «Витебского мясника» деактивирован.

Новый позывной — «Учитель».

Впереди маячила новая миссия.

Сбежав по ступеням к саням, я плюхнулся на сиденье. Кучер, клевавший носом на козлах, встрепенулся:

— Куда, барин?

— Домой. К жене и сыну.

Глава 31

Сентябрь 1721 года. Петербург.

Десять лет.

Много или мало? Для истории — искра, миг. Для человека — целая эпоха.

Гранит набережной звонко отзывался на каждый удар моей трости с набалдашником из моржовой кости. Вместо чавкающей глины и гнилых досок под ногами лежал твердый камень. Благодаря паровым камнерезам и тяжелым баржам мы одели Неву в броню на полвека раньше срока.

Петербург заматерел, раздался в плечах, нарастив каменную мускулатуру. Времянки и грязные бараки уступили место доходным домам и особнякам, выстроившимся вдоль проспектов по струнке. Витрины магазинов, отражая осеннее солнце, хвастались огромными полотнами русского стекла — товара, за которым теперь стояла в очереди вся Европа.

Распугивая заезжих провинциальных кляч, мимо прополз, чихая паром, «самоход». Громоздкая конструкция на широких колесах, напоминающая карету, лишившуюся лошадей. Внутри, с важным видом поглядывая на улицу, тряслись горожане. Паровой омнибус: чадит, гремит, зато везет за копейки.

По брусчатке скользнула быстрая тень. Задрав голову, я проводил взглядом серебристую сигару в прозрачной синеве. Рейсовый дирижабль «Москва-Петербург» заходил на посадку с хронометрической точностью. Никто вокруг уже не крестился и не тыкал пальцем. Просто небесный извозчик, доставляющий почту и вечно спешащих чиновников.

Вдоль реки вытянулась шеренга чугунных часовых — газовые фонари, готовые с наступлением сумерек ударить по северной тьме ровным белым пламенем. Вечный огонь, добытый нами из каменного угля.

Витрина книжной лавки отразила высокого господина в добротном суконном сюртуке. Спокойный взгляд, чуть за тридцать. Дорогая ткань надежно скрывала старые шрамы и ожоги.

Встречные узнавали. Студенты в форменных тужурках ломали шапки, чиновники отвешивали поклоны, купцы степенно кивали.

— Смирнов… Тот самый…

Впереди громадой навис комплекс Академии Наук — мое любимое детище на Васильевском острове. Высокие окна, купол обсерватории, зелень ботанического сада. Воздух здесь пах не архивной пылью, а озоном и свежей краской будущего.

Тяжелую дверь распахнул швейцар Прохор, старый гвардеец, оставивший ногу под стенами Константинополя.

— Здравия желаю, Ваше Сиятельство!

— Здравствуй, Прохор. Как культя?

— К ненастью крутит, барин. Спасаюсь вашей мазью.

Холл шумел. Сотни молодых людей: разночинцы, дворяне, дети купцов и мастеровых. В этих стенах сословная спесь умирала, во главу угла ставился один единственный критерий — интеллект.

Из приоткрытой двери большой аудитории доносился знакомый голос. За кафедрой, раздобревший, но с прежним блеском глаз за стеклами золотых очков, вещал Андрей Нартов. Академик, кавалер орденов, статский советник чертил мелом схему.

— … следовательно, господа, коэффициент полезного действия напрямую зависит от разницы температур. Тепло, уходящее с выхлопом — наша плата природе. Однако мы научились торговаться. Медные рубашки охлаждения, предложенные графом Смирновым, позволяют держать процесс в узде…

Он объяснял термодинамику двигателя внутреннего сгорания. Знания, доступные в моем прошлом лишь в двадцатом веке, здесь стали университетской программой восемнадцатого.

Взгляд выхватил в третьем ряду две склоненные головы.

Черноволосый, вертлявый, с характерным материнским разрезом глаз — Алексей. В свои десять он уже заставил бегать модель паровоза и теперь бредил «птицами» — аппаратами тяжелее воздуха.

Рядом с ним, основательный молодой дубок, восседал младший Петр Алексеевич. Цесаревич. Внук Императора.

Никакого этикета, никакой пропасти между принцем и подданным: плечом к плечу, перешептываясь и передавая записки, сидели два сообщника, повязанные одной тайной — жаждой знания.

Где-то под ребрами кольнуло радостью. Вот он, результат. Страна, заводы, пушки — это вторично. Мы перепрошили поколение. Для них наука — набор инструментов, вроде молотка или зубила. Они не знают «лапотной» безысходности.

Эти пойдут дальше нас.

В президиуме, утопая в мягких креслах, восседали мэтры.

Готфрид Лейбниц, наш ректор, заметно сдал, дремал, положив руки на трость, но губы трогала счастливая улыбка. Здесь он нашел и покой, и воплощение своих смелых идей.

Рядом, дряхлый, но несгибаемый Леонтий Магницкий, заметив меня, поманил пальцем.

Я приблизился.

— Петр Алексеич… Ревизия? Смотришь, не развалили ли мы тут все без твоего надзора?

— Проверяю, Леонтий Филиппович, не слишком ли вы тираните молодежь.

Магницкий хмыкнул и кивнул в сторону задней парты. Там сидел широкоплечий паренек лет десяти, с лицом, обветренным северными ветрами, и глазами, в которых плескался жадный интерес.

— Видишь того помора? Михайлой звать. Ломоносов.

— Вижу.

— Шустрый малый. Из Холмогор выписали, по твоему приказу. Я его под свое крыло взял. Знаешь… — старик перешел на заговорщицкий шепот. — Чутье у меня. Этот — самородок. Глядишь, и Нартова за пояс заткнет. Талантище.

Я сдержал улыбку. Ломоносов. История встала на свои рельсы, просто расписание сдвинулось.

— Берегите его, Леонтий Филиппович.

— Уж сберегу. Будь покоен.

Попрощавшись, я покинул аудиторию. Леонард Эйлер, Даниил Бернулли… Имена из учебников моего детства теперь звучали в коридорах как имена коллег. Россия превратилась в мощный магнит, вытягивающий из Европы лучшие умы обещанием свободы, ресурсов и масштаба.

Закатное солнце заливало набережную густым медом.

Мой путь лежал к Летнему саду. Там ждал старый друг, с которым мы прошли через ад, чтобы построить этот механический рай.

Сад капитулировал перед надвигающейся зимой. Мраморные боги и нимфы, спрятанные в деревянные саркофаги, напоминали часовых, замерших в караульных будках в ожидании смены караула, которая придет лишь весной. Под ногами шуршало мокрое золото аллей, а от куч листвы, которые лениво сгребали дворники, тянуло горьким, пряным дымом увядания.

Петра я обнаружил на его «командном пункте» — любимой скамье, защищенной от ветра стеной стриженого кустарника. Вытянув свои длинные ноги, он увлеченно чертил тростью по влажному песку, игнорируя сырость. Рядом белел свернутый в трубку ватман.

Время не пощадило Императора: серебро захватило волосы, плечи ссутулились под грузом прожитых лет, однако в каждом жесте по-прежнему сквозила медвежья, стихийная мощь. Механизм износился, но крутящий момент оставался колоссальным.

Его рука метнулась в карман кафтана, пряча дымящуюся трубку, стоило мне показаться из-за поворота. Я едва сдержал улыбку. Лейб-медики категорически запретили ему табак, а я, используя авторитет Академии, поддержал вето, живописуя ужасы «смоляных легких». Он ворчал, рычал, правда слушался. Почти всегда.