Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 9

Петербург в 1709 году игнорировал понятие сна. Город-стройка, город-верфь жил в лихорадочном ритме аврала. Слюдяные и редкие стекольные глаза новостроек таращились в белесую мглу, по набережным, мощенным пока еще только деревом, фланировали пары, рискуя подвернуть ногу на гнилых досках. Доносились пьяный смех, визг скрипки, стук топоров с ночных смен на адмиралтействе. Этот странный, неуклюжий гигант наслаждался коротким северным летом, даже не подозревая, что в высоких кабинетах прямо сейчас решается вопрос: не станет ли это лето последним в его короткой истории.

У Летнего дворца — пока еще скромного деревянного строения, крашенного «под камень», — царило относительное затишье. Парные часовые у ворот, застывшие манекенами, да пара заспанных лакеев на крыльце напоминали о присутствии монарха.

Выбравшись из нутра кареты, я с наслаждением распрямил затекшую спину. Мышцы ныли, требуя движения. Орлов, спрыгнув с козел, смачно потянулся, хрустнув суставами.

— Пекло, — буркнул он, утирая мокрый лоб рукавом и озираясь по сторонам. — Не ночь, а баня по-черному. Дышать нечем.

— Терпи, казак, — усмехнулся я, поправляя сбившийся парик.

Да, погода была противнй. Дождь обычно дарит прохладу, но не сегодня. Духота.

Нас перехватил дежурный офицер преображенцев — молодой, подтянутый, с глазами, красными от недосыпа глазами.

— Ваше Сиятельство, — он обозначил поклон. — Его Величество ожидает в Малом кабинете. Следуйте за мной.

Мы двинулись по коридору. Дворец казался пустым, покинутым. Но каждая ниша, каждый темный угол за портьерой могли скрывать «слухачей» или охрану. Тайная канцелярия работала круглосуточно.

Адъютант замер перед массивными дубовыми створками, деликатно поскребся костяшками пальцев, но ответа ждать не пришлось.

— Входи! — рявкнули изнутри с такой мощью, что, казалось, завибрировал паркет под ногами.

Едва я переступил порог, легкие обожгло тяжелым, спертым коктейлем запахов. Здесь, в отличие от проветриваемой анфилады, царила атмосфера портового кабака и штабной землянки одновременно: едкий дым голландского табака, кислый дух винного перегара, запах горячего воска и резкий, мускусный аромат мужского пота. Десятки свечей в шандалах чадили.

За огромным столом, погребенным под ворохом карт и чертежей, ссутулился царевич Алексей. Камзол сброшен, тонкая голландская рубаха расстегнута, рукава закатаны. Волосы в беспорядке, лицо бледное, в глазах — лихорадочный, нездоровый блеск. Он яростно чертил что-то на бумаге, вдавливая грифель так, что тот крошился.

В глубоком кресле у распахнутого окна, ловя ртом редкие струи воздуха, растекся Меншиков. Светлейший выглядел распаренным, его пудреный парик валялся на подоконнике, как дохлая кошка. Он лениво обмахивался батистовым платком.

Сам Петр не сидел. Он, подобно тигру в тесной клетке, мерил шагами пространство кабинета — от угла к углу, вбивая каблуки в пол. Огромный, возвышающийся над всеми на голову, в расстегнутом зеленом камзоле, сквозь который проступала мокрая от пота рубаха, прилипшая к широкой груди.

Заметив меня, он резко затормозил. Лицо расплылось в широкой, пугающей своей искренностью улыбке.

— Приехал! — гаркнул он, в два прыжка преодолев расстояние между нами. — Ну наконец-то, чертяка! Я уж грешным делом думал, ты там в Игнатовском корни пустил или к староверам в скит подался.

Знает что-то, видать.

Он сгреб меня в охапку медвежьим захватом и хлопнул по спине. Позвоночник жалобно хрустнул.

— Живой, курилка! — Царь отстранился, цепко оглядывая меня с ног до головы. — Ну, слушай теперь. Сейчас историю кроить будем. По живому.

Он грубовато подтолкнул меня к столу.

— Садись, садись! Алексашка, наливай! Человек с дороги. Квасу холодного плесни!

Меншиков, кряхтя, поднялся, выудил из серебряного ведерка со льдом запотевший графин и наполнил граненый стакан темной, пенистой жидкостью.

— С прибытием, Петр Алексеич, — подмигнул он. — А мы тут без тебя скучали. Карты красили. В красный цвет.

Я залпом, не чувствуя вкуса, осушил стакан. Ледяной квас обжег горло, принося минутное облегчение. Мозг, перегретый дорогой, начал охлаждаться.

Алексей оторвался от чертежей. В его взгляде читалась усталость.

— Здравствуй, Учитель, — произнес он тихо. — Хорошо, что ты здесь.

Я с грохотом поставил пустой стакан на столешницу и перевел взгляд на то, над чем они работали.

Стол занимала карта мира — огромная, склеенная из нескольких листов плотной бумаги, придавленная по углам подсвечниками и табакерками. Европа, Азия, Африка — знакомые контуры, но искаженные несовершенством картографии того времени.

Однако мое внимание приковали не географические погрешности. Поверх выгравированных границ, морей и горных хребтов лежали жирные, угольно-черные и кроваво-красные стрелки. Они перечеркивали государства, ломали логистику, игнорировали здравый смысл. Они выглядели как рваные шрамы на теле планеты.

Петр подошел к столу, выхватил указку и с силой ударил ею по центру композиции. Глаза его горели огнем, в котором сгорали города и армии.

— Смотри, — прохрипел он. — Смотри и запоминай.

Я смотрел. То, что лежало перед нами, не было планом военной кампании или стратегической наступательной операцией.

Это был подробный, поэтапный план апокалипсиса.

Петр нависал над картой. Указка в его руке превратилась в карающий скипетр. Лицо императора превратилось в маску величественного помешательства. Он планировал военную кампанию, видел себя новым Александром, Цезарем и Чингисханом в одном флаконе.

— Хватит! — рыкнул Император. — Хватит жаться по углам, как мыши под веником. Мы сильны. У нас есть сталь, есть порох, есть воля. Мы не будем ждать удара. Мы нанесем его сами. Превентивно. По всем головам Змея разом.

Указка прочертила агрессивную линию от Варшавы на запад. Кажется сейчас начинается презентация военной кампании.

— Центр. Вена.

Петр вскинул на нас глаза, в которых полыхал холодный огонь абсолютной уверенности.

— Я беру гвардию. Преображенцев, семеновцев, новые полки «строя». И иду на Вену. Австрияк мнит себя хитрым лисом? Думает, что скупил всех ландскнехтов Европы? Я перекуплю их! Я засыплю швейцарцев золотом, дам двойное, тройное жалованье, и они сами откроют мне ворота Хофбурга. Мы войдем в столицу Империи победителями, и Габсбурги склонят свои вырожденческие головы.

Следом указка метнулась на север. В морскую синеву.

— Север. Лондон.

Острие вонзилось в синий контур острова.

— Ты, Смирнов. Тебе отдаю флот. Твои «Ялики». Цель — Лондон. — Петр говорил рублеными фразами, вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Высади десант в устье Темзы. Сожги верфи, утопи их корабли прямо на рейдах. Пусть крысы дрожат в норах! Англичанка мнит, что море её спасет? Мы перешагнем это море!

Внутри у меня все обледенело. Он серьезно? Лондон? На речных плоскодонках? Через штормовое Северное море? Это не реально. Мои «Ялики» с их практически нулевой мореходностью перевернутся от первого же серьезного вала. «Бурлаки» — механические приводы на палубах — сорвутся с креплений и пробьют борта. Паровые машины, рассчитанные на гладкую воду, захлебнутся соленой пеной задолго до того, как мы увидим белые скалы Дувра. Это не десант, а изощренное утопление лучшей части армии и флота.

— И Юг, — Петр безжалостно рассек линию через Черное море. — Царьград. Константинополь.

Он резко развернулся к сыну и фавориту.

— Данилыч и Алешка…

Алексей дернулся, словно получил разряд током в тысячу вольт. Меншиков выпучил глаза. Видимо не я один удивлен. Они наверное были в курсе самого плана, но не знали руководителей сей кампании.

— Вы идете на Царьград. Через Дикое поле, через море. Ваша задача — вернуть крест на Святую Софию. Выбить османов из Европы. Навсегда.

Кабинет накрыло безмолвием. Крупная ночная бабочка, залетевшая на свет, с глухим стуком билась о стекло, пытаясь вырваться из этой ловушки. Я её понимал.