Словно мы злодеи - Рио М. Л. - Страница 79

На следующей неделе у нее съемки в Лос-Анджелесе. Она кладет на тумбочку новый ключ, целует меня и оставляет спящего в, как я начал думать – возможно, преждевременно, – «нашей» постели. Снова проснувшись, я достаю письмо Джеймса.

Сейчас я уже больше знаю о том, что произошло. Он поехал на машине от квартирки, которую снимал на окраине Беркли, на север и утонул в ледяных водах у островов Сан-Хуан. В брошенной на причале парома машине он оставил ключи, пузырек из-под ксанакса и два почти одинаковых конверта. Первый был не надписан и не запечатан, в нем лежала короткая прощальная записка, ни объяснения, ни признания. (Он, по крайней мере, уважительно отнесся к моей последней просьбе.) На втором конверте он написал всего одно слово:

Я открываю его неловкими пальцами. Посреди листа нацарапаны десять стихотворных строк. Это почерк Джеймса, еще узнаваемый, но неровный, как будто писали в спешке, ручкой, в которой почти кончились чернила. Я узнаю текст – бессвязный, мозаичный монолог, сколоченный из кусков одной из начальных сцен «Перикла»:

Я перечитываю его трижды, гадая, почему Джеймс выбрал такой странный, темный фрагмент, чтобы оставить мне, – а потом вспоминаю, что не слышал эти слова с тех пор, как он декламировал их, пьяным лежа на песке какого-то пляжа в Дель-Норте, как будто его выбросило приливом. Я слишком хорошо осознаю собственную отчаянную потребность найти в этом безумии какое-то послание и, когда оно начинает обретать очертания, исполняюсь подозрения, боюсь надеяться. Но то, что подразумевает текст, и его, пусть небольшую, роль в нашей истории невозможно не принимать в расчет, все это слишком существенно для такого скрупулезного исследователя, как Джеймс, чтобы он это упустил.

Не в силах вынести еще хоть мгновение бездействия, я мчусь по лестнице в кабинет, и голова моя полна тем, что было бы последними словами Перикла – если бы он не попросил о помощи.

Компьютер на столе оживает с потрескиванием, когда я касаюсь мыши, и бесконечную минуту спустя я роюсь в интернете, разыскивая все, что могу найти о смерти Джеймса Фэрроу холодной зимой 2004 года. Проглатываю пять, шесть, десять старых статей, во всех говорится одно и то же. Он утопился в последний день декабря, и, несмотря на то что местные власти несколько дней обшаривали ледяную воду на несколько миль вокруг, его тело так и не нашли.

Exeunt omnes[79].

Примечание автора

Я сверялась со столькими изданиями полного собрания Шекспира и отдельных пьес, пока писала эту книгу, что перечислить их все, чтобы библиография не стала длиннее самой истории, было бы невозможно. Однако несколько томов достойны упоминания (и моей вечной благодарности). Собрание Шекспира от «Риверсайда» (издание второе) было моим почти постоянным товарищем не только при написании этой книги, но и во всех шекспировских начинаниях, за которые я бралась с 2010 года, когда оно появилось в моей библиотеке. Позднее, особенно при сложном процессе редактуры, я стала полагаться на двухтомник издательства «Нортон» (третье издание) с его новаторским стремлением сохранить «и чудо, и важность», как сказал Стивен Гринблатт на презентации в октябре 2015 года. Как и «риверсайдовский» Шекспир, он стал для меня незаменим, особенно в движении по текстовому лабиринту, который представляет собой «Король Лир». Еще две книги, которые нельзя не упомянуть, – это «Говорящий Шекспир» Пэтси Роденбург, серьезно повлиявший на театральную философию Гвендолин, и «Театр зависти» Рене Жирара, который мог бы предотвратить большую часть того, что пошло у четверокурсников не так, если бы Оливер прочел его пораньше.

Здесь я должна признаться, что рылась во всех произведениях Шекспира сразу с головокружительным самозабвением. Актеры-четверокурсники говорят на некоем пиджин-инглиш, настолько насыщенном шекспировскими словами, цитатами и оборотами, что его можно было бы назвать новым (и, без сомнения, исключительно претенциозным) диалектом. Феномен это естественный и неуправляемый, поэтому в некоторых случаях цитаты, позаимствованные у Барда, – которые для ясности выделены курсивом независимо от того, стихотворные они или прозаические, – заимствуются не дословно. Такова творческая свобода языка. Конкретно для целей этой истории тексты Шекспира и его соавторов (кем бы они ни были) всегда пропускаются сквозь речь персонажей и/или мысли Оливера, почему и претерпевают небольшие изменения. Превратности ранненовоанглийской орфографии были упорядочены для современного читателя, знаки препинания я расставила наиболее удобным образом для произнесения вслух и исполнения на сцене. Как замечает в пятом акте Джеймс, «запятые принадлежат составителям». Но, несмотря на все незначительные разночтения, каждая строчка в романе «Словно мы злодеи» написана с целью выразить уважение Уильяму Шекспиру – у которого слишком много хулителей, очернителей и отрицателей. (Слабый разум смертным дан[80].)

Благодарности

Я многим обязана Ариэль Датц, которая пошла на очень большой риск с очень юной писательницей, не дала ей наделать ошибок и прошла с ней весь процесс публикации с неизменным терпением и неиссякаемым энтузиазмом. Кристин Коппраш, которая смеялась над самыми ужасными моими шутками и сотворила чудо с моей беспорядочной рукописью, руководствуясь замечательным чутьем и глубоким пониманием искусства рассказчика. Всем в издательстве «Флэтайрон Букс» – их преданность работе, креативность и любовь к хорошим книгам поистине вдохновляют. Крису Пэррис-Лэму, без чьего наставничества эта книга не продвинулась бы дальше сбора материала. Моим товарищам по Кингс-Колледжу, подтвердившим мою уверенность в том, что да, есть люди, настолько одержимые, что могут вести беседу, обмениваясь цитатами из Шекспира. Маргарет, выслушивавшей все мои жалобы. Моим первым читателям (Мэдисон, Крисси и Софи), я подкупала их всех вином и получала от них в ответ бесценное участие. Моим друзьям из Чэппл-Хилла (Бейли, Кэри и семье Симпсонов) за их неколебимую доброжелательность, даже когда меня парализовало из-за тревожности творца. Преподавателям, режиссерам и профессорам (Натали Декл, Брук Линефски, Крегу Кейблу, Рею Дули, Джеффу Корнеллу и Фаре Карим-Купер), которые поощряли и укрепляли мое увлечение Шекспиром. Моей бабушке, с детства воспитывавшей во мне любовь к литературе и позволившей выпить у нее весь чай и большую часть спиртного, пока я работала над рукописью в уголке ее библиотеки. И моим родителям, которые возили меня по бесконечным репетициям, высидели множество по-настоящему чудовищных пьес, прочли стопку столь же ужасающих черновиков и ни разу не осудили меня за непрактичные пристрастия. Смиренно всем им говорю спасибо[81].