Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 49

Я остановился у окна, глядя в темноту.

Павел Николаевич Демидов не дурак. Как только поток дезинформации иссякнет, а его «особая команда» перестанет выходить на связь, он сложит два и два. Он поймет, что его водили за нос. Что «голод» был фикцией, что печь работает, а он сам, своими руками, помог нам пережить зиму, сбросив цены на фураж.

Степан хмыкнул, представив лицо конкурента в этот момент.

— Зол он будет, Андрей Петрович. Страшно зол.

— Зол — не то слово. Я стану для него личным врагом номер один. Не просто наглым выскочкой, который мешает бизнесу, который нагло выкрал его родственницу, а человеком, который унизил его, переиграл на его же поле, да еще и, по его понятиям, совершил преступление — напал на его людей. Я для него теперь — и преступник и похититель.

— Думаете, он решится на открытый удар? — голос Степана дрогнул. — Сюда, на прииск? С пушками и солдатами?

— Нет, — я покачал головой. — В открытую — побоится. Перстень Великого Князя всё еще жжет ему память. Николай Павлович ясно дал понять: кто тронет «государева инженера» — тот пойдет против Империи. Демидов может быть трижды хозяином Урала, но против Дома Романовых он не попрет. Открытая война привлечет внимание Петербурга, а этого ему нужно меньше всего.

— Значит, проглотит?

— Не проглотит. Он будет бить исподтишка. Подлее, хитрее, больнее. Яд, наемные убийцы-одиночки, поджоги, юридические капканы… Он спустит на нас всех, кого сможет купить, но так, чтобы его уши не торчали. Наш блеф с «умирающим заводом» закончится сегодня ночью. Завтра начнется новый раунд.

Я резко повернулся к столу.

— Пиши, Степан.

Управляющий встрепенулся, хватая перо.

— Наказ всем нашим людям. В Екатеринбурге, в Тагиле, в Ирбите. Всем, кого ты прикормил. Илье Гавриловичу отдельно.

Я начал диктовать, чеканя слова:

— С завтрашнего утра — «особый уровень» внимания. Мне нужно знать каждый чих Демидова. С кем встречается, кого принимает, куда шлет гонцов. Особенно следить за странными личностями, которые будут крутиться у его особняка. Если он начнет закупать что-то необычное — порох, химикаты, нанимать стряпчих для судебных исков — докладывать немедленно, хоть с почтовыми голубями.

— Понял, — скрипел пером Степан. — «Слушать землю».

— Именно. И еще. Пусть пустят слух… аккуратный такой. Что Воронов, мол, разбогател сказочно, но стал параноиком. Что в лагере охраны больше, чем рабочих, и что пушки на стенах стоят. Пусть Демидов думает, что мы ощетинились. Страх — лучший сдерживающий фактор.

— Эту партию мы уже разыграли, Степан. Фигуры двинуты. Теперь остается только ждать, чья возьмет. Если Савельев вернется с победой — мы получим не только преданного мастера, но и моральное право бить Демидова дальше. А если нет…

Я не договорил. Если нет — то думать об этом не хотелось.

— Отправляй вестовых прямо сейчас, — приказал я. — Пока темно. Пусть к утру новости уже будут у наших агентов. Демидов проснется завтра в новой реальности. И нам нужно быть готовыми встретить его гнев во всеоружии.

Степан кивнул, посыпал письмо песком и, свернув его, торопливо вышел из конторы искать с кем отправить.

Я остался один. Тишина давила на уши. Где-то там, в двадцати верстах, мои люди ползли по снегу к бандитскому логову. А я сидел здесь, в тепле, и строил планы, как защитить свою маленькую империю от разъяренного олигарха.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Странно. Девятнадцатый век учит жестко: либо ты волк, либо ты корм.

Я выбрал быть волком. Но даже волку иногда бывает страшно, когда стая уходит в ночь, а он остается ждать.

Три дня.

Семьдесят два часа, растянутые в бесконечность. Мы делали вид, что живем обычной жизнью: плавили чугун, гоняли тележки, я спорил с Раевским о передаточных числах редуктора, но каждый из нас, кто был «в теме», жил не здесь. Мы были там, в двадцати верстах, в заснеженном лесу, где решалась судьба двух невинных душ.

Потапыч превратился в тень. Он не задавал вопросов, но каждый раз, когда я выходил на крыльцо, я чувствовал на себе его взгляд — тоскливый, собачий, полный надежды и животного страха.

Если… если они не вернутся… старик просто ляжет и умрет. Сердце не выдержит.

Они появились на исходе третьего дня, когда закатное солнце окрасило снега в цвет воспаленной раны.

Сначала залаяли собаки на дальнем кордоне. Потом часовой с вышки ударил в рельс — три коротких, один длинный. «Свои».

Я вылетел из конторы без шапки. На плацу уже собирался народ. Елизар, Архип, Анна, выскочившая следом за мной — все, кто знал или догадывался.

Ворота распахнулись.

Сначала въехали сани-розвальни, запряженные парой взмыленных лошадей. На козлах сидел Савельев. Папаха набекрень, в усах иней, но лицо спокойное, будто с ярмарки едет. За ним, верхом, маячили силуэты казаков охранения. И где-то среди них — ссутулившиеся фигуры Фомы и Митьки.

Но я смотрел не на них. Я смотрел в сани.

Из вороха тулупов и сена показалась голова, повязанная платком. Женская. А рядом — вторая, поменьше, детская.

— Дочка! — хриплый, срывающийся крик резанул морозный воздух.

Потапыч. Он бежал к саням, спотыкаясь, падая в снег, вставая и снова бежал. Он забыл про возраст, про больную спину, про приличия.

Женщина в санях вскинулась, увидев бегущего.

— Тятя! — закричала она. — Тятя!!!

Слезы брызнули из глаз. Потапыч рухнул на колени прямо в сугроб у полозьев, хватая дочь за руки, целуя её ладони, валенки, край тулупа. Девчушка, его внучка, вцепилась ему в шею, рыдая в голос.

Я отвернулся. В горле встал ком размером с яблоко. Такие моменты выворачивают душу наизнанку. Анна стояла рядом, прижав ладонь ко рту, по её щекам текли слезы, и она даже не пыталась их вытирать.

Когда первая волна эмоций схлынула, и рыдающего от счастья старика с его семейством увели к Марфе — отпаивать чаем и отогревать, — я знаком подозвал командиров.

— В контору. Живо. И Ужа с собой тащите.

Мы сидели в кабинете. Казаки пили горячий сбитень, жадно, обжигаясь, словно не пили неделю. Я смотрел на них. Усталые, осунувшиеся, с красными от ветра глазами, но… довольные. И переглядываются как-то странно. С хитринкой. Словно нашкодившие коты, которые стащили колбасу, а хозяин даже не заметил.

— Рассказывайте, — потребовал я, барабаня пальцами по столу. — Сколько трупов? Шума много наделали?

Игнат хмыкнул в кружку. Митька-Уж, сидевший на лавке и болтавший ногой, расплылся в щербатой улыбке.

— Трупов? — переспросил он, хитро щурясь. — Андрей Петрович, обижаете. Мы ж не мясники какие. Мы — интеллигенция лесная.

— Никого не порезали? — не поверил я. — Там же тридцать головорезов.

— Тридцать, — кивнул Савельев, оглаживая усы. — И все тридцать живы-здоровы. Ну, может, голова у них с утра поболела с перепою, да от злости зубами скрипели, но кровь мы не пускали.

— Как⁈

Есаул кивнул Митьке.

— Давай, Уж. Твой бенефис. Ты там главным танцором был.

Митька приосанился, отставил кружку и начал рассказывать, активно жестикулируя грязными руками.

— Мы подошли к «Волчьей пади» затемно. Метель мела — знатная, спасибо Господу, следы заметала сразу. Легли в овраге, наблюдаем. А там у них, барин, праздник жизни. Демидов, видать, денег на содержание прислал, или они сами кого на тракте пощипали — в общем, гульба шла горой. Окна светятся, гармошка играет пьяная, песни орут похабные. Часовые? Тьфу! Один у ворот дрыхнет, прислонившись к столбу, второй вроде ходит, да шатается так, что того и гляди сам упадет.

— Повезло, — буркнул я.

— Везет тому, кто везет, — философски заметил Фома из угла.

— Ага, — продолжил Митька. — Мы подождали, пока угомонятся. Часа в три ночи музыка стихла, свет в окнах погас. Только храп над поселком стоит, аж елки трясутся. Мы с Фомой и еще двумя ребятами — через тын. Тихо, как тени. Собака одна тявкнула было, но я ей кусок сала с сон-травой кинул — она и заткнулась.