Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 21

— Ты сумасшедшая, — сказал я тихо, улыбаясь как идиот. — Ты же понимаешь, что мы могли сейчас улететь на Луну?

— Зато вместе, — вдруг сказала она, и уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. — А то одной там скучно.

Я не хотел вставать. Я хотел лежать так вечность, чувствуя её тепло сквозь мокрый тулуп, слушая гул прирученного зверя над головой.

Я позволил себе долгий, изучающий взгляд. Прошелся по линии её губ, по изгибу шеи, заглянул в глаза, которые теперь сияли не только отраженным огнем, но и триумфом.

Это был взгляд не коллеги. И не начальника. Это был взгляд мужчины, который только что понял, что нашел нечто более ценное, чем что бы то ни было.

— Вставай, герой, — она легонько толкнула меня в грудь, хотя щеки её предательски зарделись под слоем грязи. — У нас еще гусеницы не клепаны.

Я поднялся, протягивая ей руку. Она вложила свою ладонь в мою — твердо, уверенно. Я рывком поставил её на ноги.

Мы стояли посреди ликующего цеха, мокрые, дрожащие от холода и адреналина, грязные до неприличия. Но я чувствовал себя так, словно только что выиграл войну.

Глава 9

Шум в цеху не стихал, но для меня он словно отошёл на второй план, превратившись в далекий гул прибоя. Адреналин отпускал, оставляя после себя свинцовую тяжесть в ногах и какую-то звенящую пустоту в голове. Котел, наш железный монстр, стоял, сыто урча и излучая тепло, которое ещё час назад грозило превратить нас всех в варёное мясо.

Я огляделся. Архип уже гонял подручных, что-то объясняя про крепление маховика, Раевский, всё ещё бледный, что-то строчил в блокноте, опираясь на верстак. А Анна…

Она стояла чуть в стороне, у закопченной кирпичной колонны, и, казалось, пыталась стать невидимой. Её плечи, ещё минуту назад расправленные, как крылья перед боем, теперь поникли. Она судорожно прятала руки в рукава своего не по размеру большого тулупа, словно школьница, пойманная с чернильными пятнами на пальцах.

Я подошел к ней. Она вздрогнула и отступила на шаг, но уперлась спиной в кирпичную кладку.

— Аня, — тихо позвал я.

Она не подняла глаз. Смотрела куда-то в пол, на свои стоптанные валенки.

— Всё в порядке, Андрей. Иди к Архипу, там… там наверняка что-то нужно…

Я молча протянул руку и попытался взять её за запястье. Она тут же дернулась, спрятав руки за спину.

— Не надо! — её голос сорвался, прозвучав резко и испуганно. — Не смотри. Я грязная, как… как кочегар.

— А я чистый, как ангел небесный? — усмехнулся я, проводя ладонью по своему лицу и чувствуя, как на пальцах остаётся жирная сажа. — Мы тут все одной мазью мазаны, Аня. Покажи руки.

— Нет.

— Это приказ врача.

— Ты здесь не врач, ты инженер. Иди командуй гайками.

Она огрызалась, как затравленный зверек, но я видел, как дрожит её нижняя губа. Дворянская гордость трещала по швам, уступая место простой человеческой боли и стыду. Стыду за то, что барышня из высшего света выглядит сейчас хуже, чем портовая прачка.

Я не стал спорить. Просто шагнул к ней вплотную, отсекая путь к отступлению, мягко, но настойчиво взял её за плечи и развернул к выходу из цеха.

— Отпусти! — шикнула она, но сопротивлялась вяло. Больше для видимости.

— Идем.

Мы вышли на морозный воздух, но я не дал ей остановиться. Протащил через двор, мимо глазеющих часовых, прямо к двери старой караулки, которую мы временно приспособили под лазарет для лёгких травм. Там сейчас было пусто — всех «тяжёлых» Арсеньев увёз, а новые пока не поступали, слава богу.

Внутри было тепло и пахло сушеными травами — наследство Марфы. Я усадил Анну на грубую деревянную скамью, а сам метнулся к шкафчику, где хранил свой неприкосновенный запас.

Спирт. Чистые бинты. И моя гордость — баночка с мазью на основе барсучьего жира, живицы и прополиса. Местный аналог «Спасателя», только вонючий страшно.

Я пододвинул табурет, сел напротив неё и протянул руку ладонью вверх.

— Давай сюда.

Она помедлила секунду, кусая губы, потом медленно, неохотно вытащила руки из рукавов.

У меня сжалось сердце.

Это были руки пианистки, которую заставили копать траншеи. Тонкие, аристократические пальцы с идеальной формой ногтевой пластины были сбиты в кровь. Костяшки ободраны о ржавый металл, кожа покраснела и шелушилась от едкого технического масла и ледяной воды. На подушечках — волдыри от ожогов о горячий металл.

Я поднял взгляд на неё. Анна сидела, отвернувшись к стене, и по её грязной щеке катилась слеза, оставляя светлую дорожку на саже.

— Боже мой, Аня… — прошептал я. — Зачем ты полезла туда голыми руками?

— Перчатки скользили, — глухо ответила она, не глядя на меня. — Я не могла удержать гайку.

Я осторожно, боясь причинить боль, взял её левую руку. Она была ледяной. Мои собственные ладони — грубые, мозолистые — казались на фоне её хрупких пальцев медвежьими лапами.

— Сейчас будет немного щипать, — предупредил я, макая ватный тампон в спирт.

Она втянула воздух сквозь зубы, когда спирт коснулся ссадины, но не отдернула руку. Только плечи напряглись.

— Терпи, моя хорошая. Терпи. Ты же у меня герой. Ты же «зверя» удержала.

Я обрабатывал каждый палец, каждую царапину с тщательностью ювелира. Смывал грязь, дезинфицировал. Это было странное чувство. Интимное. Куда более личное, чем если бы я увидел её раздетой. Здесь, в этих израненных руках, была вся её душа — обнажённая, уязвимая, пожертвовавшая своей красотой ради нашего общего безумного дела.

— Знаешь, — тихо сказала она, когда я перешел к правой руке. — Мама всегда говорила, что мои руки — это единственное приданное, которое никто не сможет отобрать. Она мечтала, чтобы я играла при дворе. Учила французскому, манерам… Как правильно держать чашку, как подавать руку для поцелуя.

Она горько усмехнулась.

— Видела бы она сейчас эту руку. Она бы упала в обморок.

— Твои руки прекрасны, — серьезно сказал я, стирая масло с её запястья. — Потому что они живые. Потому что они настоящие. Те, придворные ручки, они только для того и годны, чтобы веер держать да интриги плести. А твои… твои спасли нас всех сегодня.

Я взял баночку с мазью. Резкий запах хвои и жира ударил в нос.

— Сейчас будет легче.

Я зачерпнул мазь пальцем и начал втирать её в кожу. Медленно, круговыми движениями. Массируя каждый сустав, каждую фалангу. Я чувствовал, как под моими пальцами расслабляются её мышцы, как уходит напряжение. Кожа у неё была всё ещё нежной, несмотря на повреждения. Мягкой.

Это было похоже на молитву. На поклонение. Грязный мужик в тулупе, склонившийся над руками принцессы, изгнанной в тайгу.

— А когда ты в последний раз играла? — спросил я, чтобы отвлечь её от боли.

— Давно… — она прикрыла глаза, откидывая голову назад, к бревенчатой стене. — Еще до приезда дяди. В Петербурге. Был вечер у княгини Белозерской. Я играла Бетховена. К Элизе. Там было столько света, Андрей… Люстры, зеркала, шелест платьев. Все улыбались, пили шампанское. Казалось, что жизнь — это бесконечный праздник.

Она замолчала, и в тишине слышалось только потрескивание дров в печи и наше дыхание.

— А теперь здесь только сажа, грязь и этот чёртов тиф, — продолжила она шепотом. — И я… я превращаюсь в кого-то другого. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Злая, уставшая, руки как у крестьянки. Я боюсь, Андрей. Боюсь, что та девочка, которая играла Моцарта и Бетховена, умерла.

Я перестал массировать и крепко сжал её ладони в своих.

— Она не умерла, Аня. Она просто выросла. Стала стальной. Классиков может сыграть любая институтка. А вот рассчитать раму для вездехода и не побояться лечь под паровой котел… Таких единицы. Ты — бриллиант, Аня. Просто сейчас ты проходишь огранку. Жесткую, страшную, да. Но ты сияешь. Видела бы ты себя там, в цеху. Ты была красивее любой княгини.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В полумраке избы её глаза казались бездонными. Вуаль аристократичности спала, оставив только женщину — уставшую, испуганную, но невероятно притягательную. Я видел, как часто бьется жилка на её шее.