Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 28

Глава 12

Растопка — это не просто закидывание дров в топку. Это священнодействие. Если хотите — прелюдия. Нельзя просто взять и сунуть в холодное нутро «зверя» лопату угля, надеясь, что он сразу зарычит от удовольствия. Нет, к нему нужен подход. Ласка.

— Щепу давай, — тихо скомандовал я, стоя у открытой дверцы топки.

Лицо обдало могильным холодом чугуна. «Ерофеич» был ледяным, мертвым. Внутри пахло металлом и свежим деревом.

Сенька, благоговейно дыша, протянул охапку сухих смолистых щепок. Я уложил их «колодцем», как учили старые таежники. В центр — кору бересты.

— Лучину.

Анна передала мне горевший пруток. Наши пальцы снова соприкоснулись, и даже сквозь грубую ткань перчаток я почувствовал дрожь её рук. Волнуется. Мы все волнуемся так, будто сейчас роды принимаем у слонихи.

Огонек лизнул бересту. Она сжалась, почернела и весело занялась, передавая пламя лучине.

— Тяга есть? — спросил я, не оборачиваясь.

— Заслонка открыта на четверть, — глухо отозвался Архип. Он стоял рядом с самодельным манометром, вперившись в него взглядом, как кобра в дудочку факира. — Дымоход чистый.

Огонь внутри загудел. Робко, неуверенно. Металл топки начал потрескивать, принимая первое тепло. Я подкинул поленья потолще — сухую березу, припасенную специально для этого момента.

— Ждем, — выдохнул я, закрывая дверцу, но оставляя поддувало открытым.

Теперь самое противное. Ожидание.

Мы стояли вокруг машины кругом, словно сектанты, призывающие демона. Белесый дым, повалил из трубы густым столбом, смешиваясь с падающим снегом. Ветер подхватывал его и уносил в сторону тайги.

— Гудит, — прошептал Яков, приложив ухо к клепаному боку котла.

Отметка на манометре лежала на нуле, как приклеенная. Вода в котле — это вам не чайник. Четыреста литров ледяной жижи нужно прогреть до кипения.

Прошло десять минут. Двадцать.

— Подсыпай, — скомандовал я.

Теперь в ход пошло главное блюдо. Антрацит. Черный, блестящий, жирный. Тот самый, ради которого мы чуть не погибли у вогулов. Который мужики с таким усилием доставляли сюда по замерзшей земле. Я зачерпнул совком уголь и аккуратно, веером, рассыпал его поверх прогоревших дров.

Внутри что-то ухнуло. Дым из трубы сменил цвет. Стал черным, маслянистым.

— Пошло, родимое… — пробормотал Архип. — Давление, Петрович! Поднимается!

Я метнулся к прибору. И правда. Отметка сдвинулась с места и поползла вверх.

Одна атмосфера.

Котел начал издавать звуки. Это была симфония расширяющегося металла. Щелчки, скрипы, глухие удары, словно кто-то сидел внутри и бил молоточком по стенкам. «Ерофеич» расправлял плечи. Чугун, сталь, медь — всё это нагревалось с разной скоростью, выбирало зазоры, натягивалось.

Я достал из кармана свой самодельный стетоскоп — верную трубку, переделанную из воронки и куска шланга. Прижал к цилиндру.

Слушал.

Шум воды. Бурление. И… свист. Тонкий, противный свист.

— Травит! — крикнул я, отнимая трубку. — Левый фланец, нижний болт! Архип, сильнее зажми!

Кузнец среагировал мгновенно. Он полез прямо в облако пара, которое начало сочиться из-под прокладки.

— Тяни! — орал я ему в спину. — На горячую тяни, пока медь мягкая!

Архип рычал, наваливаясь на рычаг всем весом. Пар бил ему в лицо, он щурился, кашлял, но не отступал.

— Есть! — гаркнул он, отваливаясь в сторону и вытирая закопченное лицо снегом. — Заткнул пасть!

Две атмосферы. Три.

Машина вибрировала. Мелкая дрожь передавалась в землю, в подошвы сапог. Казалось, «Ерофеич» дрожит от нетерпения. Или от страха перед тем, что ему предстоит.

— Сальники проверь! — скомандовал я Якову.

Тот полез к штокам поршней, где набивка из промасленной пеньки должна была держать давление.

— Сухо, Петрович! — доложил он, сияя. — Держит! Анна Сергеевна не зря расчет давала, втулка сидит мертво!

Анна стояла, сцепив руки на груди. Она не смотрела на манометр. Она смотрела на меня. В её глазах был немой вопрос: «Не рванет?»

Я подмигнул ей. Нагло, уверенно, хотя у самого поджилки тряслись.

— Четыре, — констатировал Архип. — Рабочее.

— Мало, — отрезал я. — Качай до шести. Мне нужен запас. Мне нужен рывок, чтобы стронуть эту тушу с места.

— Шесть — это край, Петрович! — взмолился Яков. — Сначала испытать, обкатать!

— Да, знаю я, — огрызнулся я с улыбкой.

Повисла тишина.

— Знать это одно, Андрей Петрович, а вот… — начал Архип, но я его перебил.

— Ты давай под руку мне не ворчи! — рявкнул я. — Сейчас до шести. Но если не хватит давления сорвать примерзшие гусеницы, мы тут до весны простоим!

Архип сплюнул, перекрестился левой пяткой и полез наверх. Звякнул металл. Клапан замолчал, перестав стравливать излишки. Теперь мы сидели на пороховой бочке с зажженным фитилем.

Пять атмосфер.

Гудение котла стало низким. Трубы звенели от напряжения. Казалось, воздух вокруг сгустился.

Пять с половиной.

Шесть.

— Пора, — сказал я сам себе.

Я подошел к главному вентилю подачи пара. Бронзовый штурвал, горячий даже сквозь рукавицу.

Посмотрел на своих людей. Грязные, черные, измученные, с красными от недосыпа глазами. Их было жалко до слез. И я гордился ими до чертиков.

— От винта! — заорал я, используя фразу, которая родится только через сто лет, но здесь и сейчас она подходила идеально.

Я рванул вентиль на себя. До упора.

ПШШШШШ!!!

Звук был такой, словно лопнуло небо.

Из продувочных кранов, которые я забыл закрыть (идиот!), ударили две струи перегретого пара. Белое, кипящее облако мгновенно окутало машину, скрыв её из глаз.

Кто-то закричал. Сенька упал в снег, закрывая голову руками. Яков отшатнулся, споткнулся и сел на задницу. Все решили — взрыв.

Я стоял в центре этого белого ада, ничего не видя, чувствуя, как влажный жар пропитывает одежду.

«Ну давай же… Давай, урод железный…» — молился я про себя.

И тут, сквозь шипение, раздался другой звук. Тяжелый. Металлический.

БАМ.

БАМ.

Это поршни ударили в крайних точках.

А потом — ритм.

ЧУХ!

Облако пара дрогнуло.

ЧУХ!

Снег под гусеницами скрипнул.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Звук нарастал, ускорялся, превращаясь в мощное, размеренное дыхание гиганта. Пар начал рассеиваться, открывая вид на рычаги и валы.

Огромные шатуны, блестящие смазкой, ходили вперед-назад, толкая маховики. Цепная передача натянулась, зазвенела, вгрызаясь зубьями.

Гусеницы дернулись.

ХРЯСЬ! — это лопнул лед, сковавший траки за ночь.

И «Ерофеич» пополз.

Не поехал — нет, это слово не подходило для такого монстра. Он попер. Медленно, неумолимо, перемалывая снег в труху своими дубовыми лапами.

Земля дрожала.

— Едет!!! — закричала Анна. Не своим голосом, тонким, девчачьим визгом, перекрывая грохот машины. — Едет, Андрей!!!

Архип стоял, разинув рот, и его борода тряслась в такт ударам поршней.

— Едрит твою налево… — прошептал он. — Живой!

Оглушенный грохотом и собственным счастьем я остановил наше уродливое, неуклюжее, но прекрасное детище, которое пыхтело дымом и паром.

Я стоял на этой дрожащей палубе, как капитан «Летучего Голландца», только вместо парусов у меня были клубы пара, а вместо моря — бесконечная уральская тайга.

— Лезь! — перекрикивая грохот машины, я протянул руку вниз.

Анна стояла внизу, задрав голову. В её глазах плескался дикий, почти детский восторг. Она схватила мою ладонь — забинтованную, как и её собственная, но крепкую.

Я дернул её вверх. Она оказалась удивительно легкой, взлетела на площадку управления, как птичка, тут же вцепившись в поручень одной рукой, а второй ухватившись за меня. Тулуп на ней был распахнут, шарф развевался, на щеке — как обычно пятно сажи. Господи, да она была сейчас красивее, чем на любом императорском балу.

— Держись! — гаркнул я ей прямо в ухо.