Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 30

— Спасибо, Аня.

Она вдруг подалась вперед, встав на цыпочки. Я инстинктивно наклонился к ней с высоты своего железного трона. Она прижалась щекой к моему рукаву — грубому, пахнущему дымом и маслом овчинному тулупу. Замерла на секунду.

Вокруг стояли сотни людей, но мне показалось, что мы одни. Гул котла стих, крики потонули в вате. Было только тепло её щеки и запах. Запах женщины, которая верит в тебя, даже когда ты сам в себе сомневаешься.

— Вернись, — шепнула она так тихо, что я не услышал, а скорее почувствовал губами. — Вернись с победой. Только попробуй не вернуться, Воронов…

— Куда я денусь? — хрипло ответил я, чувствуя, как комок встает в горле. — У нас ещё шоколад несъеденный. И цилиндры недоточенные.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза — долгим, глубоким взглядом, от которого мурашки пошли по спине, — и отступила назад, в толпу.

Я глубоко вздохнул, загоняя этот момент поглубже в память, и рывком поднялся на площадку управления.

Мир изменился. С этой высоты всё казалось мельче. Проблемы, страхи, сомнения — всё осталось там, внизу, в снегу. Здесь, наверху, была только власть. Власть пара и стали.

Я поправил мой чудо-шлем.

— От винта! — заорал я, хотя никакого винта у нас не было.

Я положил руки на рычаги. Холодный металл отозвался привычной дрожью.

— Давай гудок, Архип! Чтобы медведи обделались за три версты!

Архип с гоготом дернул за цепочку свистка.

ТУ-У-У-У-У!!!

Звук ударил по ушам, сбил ворон с верхушек елей, заставил лошадей в коновязи заржать и шарахнуться. Это был не свисток. Это был рев проснувшегося годзиллы. Вызов. Плевок в лицо вековой тишине тайги.

Я плавно двинул рычаги вперед.

БАМ!

Сцепление схватило. «Ерофеич» дрогнул всем своим четырехтонным телом, напрягся… и двинулся.

Волокуши заскрипели, срываясь с места. Пять огромных хвостов. У нас получилось. Мы не просто ехали. Мы тянули груз!

Толпа расступилась, давая дорогу. Я видел запрокинутые лица, открытые рты, машущие руки.

Мы вышли за ворота.

Перед нами лежала целина. Белое поле, переходящее в подлесок, а дальше — стена тайги. Раньше, чтобы пройти здесь, нам приходилось топтать тропу сутками. Лошади проваливались по брюхо, ломая ноги.

Я добавил пару.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Поршни забились быстрее. «Ерофеич» набрал ход. Не быстро — скорость пешехода, может, чуть быстрее. Но какая это была мощь!

Впереди торчал куст ивняка. Раньше его пришлось бы объезжать или рубить.

Я направил нос машины прямо на него.

ХРЯСЬ!

Я даже толчка не почувствовал. Дубовые траки, окованные железом, просто вмяли куст в снег, перемололи ветки в труху и пошли дальше.

Это было пьянящее чувство. Чувство вседозволенности. Я был не просто водителем. Я был повелителем стихии. Я сидел верхом на огнедышащем драконе, который жрал пространство и выплевывал время. То, что раньше занимало день пути, теперь стало вопросом пары часов.

Снег хрустел под траками, как сахар рафинад. Пар бил в лицо, смешиваясь с морозным ветром. Внизу, под ногами, гудело и ворочалось механическое сердце, созданное из грязи и гения.

Я оглянулся назад. Лагерь уже скрылся за поворотом, но черный столб дыма из нашей трубы висел над лесом, как флаг новой эры. Эры «Воронова и Ко».

Мы шли за углем.

Глава 13

Всё шло слишком гладко.

Это закон подлости, он же закон Мёрфи, который в девятнадцатом веке еще не сформулировали, но действовал он с той же неумолимой эффективностью, что и в двадцать первом. Если ты построил чудо-машину из говна и палок и она едет уже третий час, не разваливаясь, значит, Вселенная просто копит силы для хорошего пинка под зад.

«Ерофеич» мел версты, перемалывая снег и кустарник. Мы уже миновали «Чертов поворот» и углубились в глухой распадок, где деревья смыкались над головой, создавая подобие тоннеля.

В кабине (громкое название для площадки, обдуваемой всеми ветрами) было жарко от топки и холодно от ветра. Странный контраст: лицо горит, спина мерзнет.

— Тянет, родимый! — орал Архип, подкидывая уголь. — Жрет, как не в себя, но тянет!

Я только кивнул, не отпуская рычаги. Вибрация машины стала привычной, я уже начал чувствовать ритм поршней собственной задницей.

И тут случилось оно.

ХРЯСЬ!

Звук был сухой, резкий, совсем не металлический. Словно переломили ствол векового дуба.

Машину дернуло вправо так резко, что я чуть не вылетел за борт, впечатавшись ребрами в ограждение. Архип схватился за котел, обжигая руку через рукавицу.

БАМ-БАМ-БАМ!

Это уже был металл. Что-то тяжелое колотило по корпусу снизу.

«Ерофеич» клюнул носом, взревел, теряя ход, и начал зарываться в снег, беспомощно вращая левой гусеницей, в то время как правая встала колом.

— Стоп машина! — заорал я, перекрывая пар. — Глуши!!!

Свист, шипение, лязг — и тишина.

Такая внезапная и густая, что заложило уши. Только эхо нашего грохота еще гуляло где-то в верхушках елей, да потрескивал остывающий на морозе металл.

Я перегнулся через борт.

— Твою дивизию… — вырвалось само собой.

Правая гусеница — наша гордость, дуб и сталь, пенька и деготь — висела унылой гирляндой. Она соскочила с ленивца (переднего направляющего колеса) и теперь лежала в снегу, свернувшись кольцами, как дохлая анаконда.

— Приехали, — констатировал Архип, глядя вниз с выражением вселенской скорби на перемазанном сажей лице. — Разулся наш Ерофеич.

Мы спрыгнули в снег. Игнат, который ехал на ближайших санях, уже бежал к нам.

Я упал на колени перед передним катком.

— Камень, — диагноз был ясен сразу.

Здоровенный валун, скрытый под пухляком, попал точнехонько между цепью и ободом колеса. В натяжной механизм. Он сработал как клин, отжал ленивец, натяжение ослабло, и при повороте гусеница просто соскользнула, вывернув пару траков.

Камень сидел там крепко, как заноза в пятке.

— Ну, мать-природа… — прошипел я, пытаясь расшатать валун рукой. Бесполезно. Сидит мертво. — Ломы! Живо!

Ситуация была аховая. Сумерки сгущались. Мы стояли посередине тайги, в снегу, с четырьмя тоннами мертвого железа. Остывающий котел — это бомба замедленного действия наоборот: если он остынет, мы его тут часа два будем раскочегаривать, а за это время вода замерзнет в трубах и порвет их к чертям.

— Сенька, Яков! Тащите ваги! Архип, бери самый тяжелый лом! Фома, по сторонам смотри, — командовал я, чувствуя, как липкий пот на спине начинает остывать, превращаясь в ледяную корку.

Начался ад.

Натянуть гусеницу на танке в теплом боксе, имея гидравлику и лебедку — дело получаса. Натянуть четырехтонную дубовую ленту, задубевшую на морозе, стоя по пояс в снегу, имея из инструментов только ломы и русский мат — это подвиг Геракла.

— Раз-два… Взяли! — хрипел я, повисая на ломе.

Мы отжали ленивец, выкрутив винт натяжения на минимум. Камень выпал, глухо стукнув о мерзлую землю. Но это было полдела. Теперь надо было вернуть гусеницу на место.

— Поддевай! Снизу поддевай! — орал Архип, лицо которого побагровело от натуги.

Металл жег руки даже сквозь рукавицы. Холод был зверский — градусов тридцать, не меньше. Стоило коснуться голой кожей железа — и оставишь там кусок мяса.

Мы ворочали эту тяжесть, скользили, падали. Сенька плакал от напряжения, но давил на рычаг. Каждый трак весил как хороший поросенок, а их там было полсотни.

— Еще чуть-чуть… На зуб давай! На зуб накидывай! — командовал я, чувствуя, как трещат сухожилия.

Минуты текли, превращаясь в часы. Лес вокруг потемнел. Тишина стала давящей, плотной. Казалось, сама тайга смотрит на нас, затаив дыхание, и ждет, когда мы сдадимся.

— Тихо, — вдруг сказал Игнат.

Голос унтера прозвучал так внезапно, что мы все замерли, как по команде «замри». Я все еще держал лом, упершись плечом в холодный бок машины.

— Чего там? — спросил Архип, тяжело дыша.