Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 43

Яков, наш главный мастер по «тонкой» механике, подошел к столу, держа в руках последний комплект аккумуляторов.

— Кислоту залили? — спросил я. — Плотность проверили?

— Обижаете, Андрей Петрович, — Яков хмыкнул, ставя тяжелые стеклянные банки в специальные гнезда внутри корпуса, обложенные пропитанным воском войлоком. — Как в аптеке. Пробки запарафинены. Даже если этот ящик с телеги уронить и он кувырком пойдет — ни капли не прольется.

— А если лошадь лягнет?

— Лошадь ногу сломает, — уверенно заявил Яков.

Я кивнул. Этого я и добивался. Военная приемка — штука жестокая, особенно когда принимают не интенданты за взятку, а люди, лично заинтересованные в результате. Николай Павлович шутить не любил.

— Открывай, — скомандовал я.

Яков откинул крышку.

Внутри царил идеальный порядок. Мой фетиш. Монтаж на шине, никакой «паутины». Каждый провод жестко закреплен скобами. Клеммы — огромные, под любую отвертку или монету. Инструкция — не талмуд на сто страниц, а деревянная табличка, прибитая к внутренней стороне крышки. Три пункта. «1. Подключи антенну. 2. Включи рубильник. 3. Жми ключ».

Для особо одаренных рядом была выжжена схема: куда тыкать провод «земля», а куда — провод «небо».

— Включай, — сказал я.

Раевский щелкнул тумблером.

Тишина. Никакого гудения, треска или искр. Так и должно быть. Режим ожидания.

— Передача, — скомандовал я.

Поручик нажал на ключ.

ТРРРЯСЬ!

Звук разряда был сухим и коротким.

— Ток в антенне есть, — констатировал Раевский, глядя на простой стрелочный прибор — гальванометр, встроенный в панель.

— Прием?

В другом конце избы, где стояла «ответная» станция, зашелестел, защелкал механизм самописца.

— Сигнал чистый, — доложила Аня. Она сидела там, в полумраке.

Я подошел к ней. Она подняла голову, поправила выбившуюся прядь. Усталая. Господи, какая же она была усталая. Синяки под глазами залегли тенями, пальцы испачканы чернилами и графитом. Но глаза сияли.

— Ты успел, Андрей, — тихо сказала она. — Март на дворе. Весна. И они готовы.

Я наклонился и поцеловал её в макушку.

— Мы сделали невозможное.

Я вернулся к столу, где лежал лист хорошей, плотной бумаги. Доклад.

Письмо Николаю.

Это был самый сложный документ, который мне приходилось писать в этом веке. Сложнее векселей, сложнее ультиматумов Демидову. Здесь нельзя было давить, нельзя было угрожать, но и лебезить было нельзя. Будущий Император не терпел лакеев. Ему нужны были исполнители. Твердые, знающие себе цену профессионалы.

Я взял перо. Обмакнул в чернильницу.

Почерк у меня был так себе — не каллиграфический, как у профессиональных писарей, а резкий, угловатый, «врачебный». Но я решил писать сам. Лично.

«Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Павловичу…»

Официальная шапка. Скучно, но необходимо. А дальше…

«Ваше Высочество. Приказ выполнен. Опытная партия аппаратов беспроводного телеграфирования системы Воронова в количестве десяти комплектов готова к отправке и испытаниям. Изделия прошли внутреннюю проверку на дальность, надежность и устойчивость к походным условиям…»

Я писал и чувствовал, как каждое слово ложится на бумагу тяжелым кирпичом.

«…Аппараты унифицированы. Детали взаимозаменяемы. Для обслуживания не требуется инженерного образования — достаточно грамотного унтер-офицера. Мы создали не научный курьез, а инструмент. Оружие связи…»

Я отложил перо, когда дошел до финала.

«…Готов лично представить изделия и продемонстрировать их работу в любых условиях, которые Ваше Высочество сочтет нужным назначить. Честь имею, Андрей Воронов».

Я перечитал. Сухо. По-военному. Никаких «смиренно просим» или «уповаем на милость». Я предлагал товар. Лучший товар в мире на данный момент. И я знал это.

Еще неделю назад мы с обозом отправили послание губернатору, о необходимости доставки груза. И вот, фельдъегерь прибыл.

— Степан! — крикнул я.

Дверь отворилась, и вошел мой управляющий. Он тоже выглядел торжественно, понимая важность момента.

— Сургуч готов?

— Так точно, Андрей Петрович.

Я свернул письмо, капнул красным сургучом и с силой прижал свою печатку. Ворон. Мой новый герб, который я сам себе придумал.

Потом я подошел к ящикам. Огладил шершавое, еще пахнущее маслом дерево.

Это была точка невозврата.

Глава 18

Эфир, как известно, штука капризная, но в тот день он принес весть почище любого шторма. Приёмник в моей конторе ожил около полудня. Самописец, скрипя по бумажной ленте, выплюнул серию точек и тире, которые заставили меня отложить бутерброд с салом и подобраться, как гончая на охоте.

Сообщение шло с «Глаза», куда прибыл человек от Степана, который был в городе, чтоб оперативно передать мне сообщение.

«Приехал. Карл Иванович Опперман».

Я перечитал ленту дважды. Опперман. Это вам не губернатор Есин, которого можно купить ремонтом церквей, и не Николай Павлович, который, при всей своей суровости, падок на технологические новинки. Это — профессиональный скептик и инженер. Человек, который строил крепости и наводил понтонные переправы под огнем, и который наверняка видел сотни прожектеров, обещавших царю вечный двигатель или крылья из гусиного пуха.

Он приехал не восторгаться. Он прибыл разоблачать.

— Игнат! — гаркнул я в приоткрытую дверь.

Усатая физиономия просунулась мгновенно, словно он караулил под порогом.

— Готовь обоз. Только легкий, парадный. Но под сукном. Грузим «посылки».

— Те самые? Зеленые ящики? — уточнил Игнат.

— Они самые. И скажи мужикам, чтоб грузили не как дрова, а как иконы. Если хоть одна пайка отойдет — шкуру спущу.

Я встал и подошел к отпалированному металлу, заменяющему зеркало — осколку цивилизации на бревенчатой стене. Из отражения на меня смотрел крепкий мужик с обветренным лицом, в добротном суконном сюртуке, но без всяких там позументов и аксельбантов.

— Ну что, Андрей Петрович, — сказал я своему отражению. — Пора сдавать экзамен. Билет номер один: как не уехать на каторгу за растрату казенных надежд.

Дорога до Екатеринбурга превратилась в весеннее месиво, но мы шли ходко. Я взял с собой Аню и Раевского. Это была наша партия и они были нужны мне чтоб принять или передать сигнал. Но рисковать я должен был только своей головой. Если генерал решит, что я шарлатан, пусть вяжет одного меня, не трогая завод.

Еще с нами были Игнат и пара надежных пластунов. Ну и десять ящиков «Серии Б», укутанных в войлок и рогожу.

Город встретил нас сыростью и запахом конского навоза. Губернаторская резиденция, обычно тихая и сонная, сегодня напоминала растревоженный улей. У крыльца стояли казенные кареты, курили вестовые, бегали адъютанты с папками.

Степан встретил меня у ворот. Вид у него был бледный.

— Андрей Петрович, — зашептал он, семеня рядом, пока я шел к крыльцу. — Зверь, а не человек. Есина уже два раза распек за состояние дорог, полковника жандармерии выгнал вон за нечищеные сапоги. Говорит, что на Урале развели воровство и мистику, и что он приехал «выжигать каленым железом».

— Отлично, — кивнул я. — Люблю людей с позицией. Где он?

— В большом кабинете. Вас ждут.

Я остановился. Оправил сюртук. Проверил, на месте ли записная книжка с расчетами.

— Игнат, ящики в приемную. И жди команды.

Двери распахнулись.

Кабинет, который Есин любил украшать цветочками и пасторальными картинами, преобразился. Все лишнее было вынесено. Посреди комнаты стоял огромный дубовый стол, заваленный картами и чертежами.

За столом сидел Он.

Генерал Опперман был похож на старый, обветренный утес. Крупная голова с коротким ежиком седых волос, лицо, изрытое оспой и глубокими морщинами, тяжелый подбородок, лежащий на жестком воротнике мундира. Эполеты тускло поблескивали, словно тоже устали от службы.