Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 50

Демидов дернулся, словно от удара током.

— Не смей, — прохрипел он. — Это наследие…

— Это сборник рецептов для самоубийц, — жестко перебил я. — Я не буду ходить вокруг да около, времени нет ни у меня, ни у твоих домен. Давай по пунктам.

Я ткнул пальцем в первый лист, где была схематично (но понятно для идиота) нарисована домна в разрезе.

— Пункт первый. Дутье. Ваши меха — это прошлый век. В прямом смысле. Кожа сохнет, трескается и дает утечки. Давление скачет, как пульс у чахоточного. Печь «дышит» неровно, зоны горения гуляют вверх-вниз по шахте. Итог — «козлы», непроплав, дикий перерасход угля.

Демидов скривился, как будто я заставил его жевать лимон.

— Мои деды так лили! — выдавил он свой коронный аргумент. — И отцы так лили! И железо наше гремело на всю Европу!

— Гремело, — согласился я. — Пока Европа лила в ямах. А теперь они ставят паровые машины. Я предлагаю выкинуть ваши меха к чертям собачьим. Ставим центробежные нагнетатели. Турбины, Павел Николаевич. Ровный, мощный поток воздуха. Давление постоянное. Температура в горне поднимется градусов на двести минимум. Это даст более жидкий шлак и лучшее отделение металла.

— Турбины… — он выплюнул это слово, как ругательство. — Машины ломаются. А кожа — она живая.

— Кожа гниет, — отрезал я. — А железо работает. Дальше. Шихта.

Я перевернул следующий лист.

— Вы сыпите руду как бог на душу положит. «Тележка того, тележка сего». Вы хоть раз делали химический анализ? Знаете, сколько у вас там кремнезема? Сколько серы?

— Мастера на глаз видят! — взвился Демидов. — По цвету искры! По излому камня!

— Мастера твои видят фигу, — я был безжалостен. — Глаз замыливается. А вечером, после штофа водки, глаз вообще видит двойню. Мы вводим весовой контроль. Строгий. Каждая тележка — через весы. И дробим. Ты кидаешь в печь булыжники размером с голову, они не успевают прогреться и восстановиться. Половина железа уходит в шлак. Будем дробить до грецкого ореха.

Демидов схватился за голову, как будто я предлагал ему сплясать канкан на могиле прадеда.

— Дробить… Это ж сколько людей надо! С молотами!

— Паровые дробилки, Павел Николаевич, — я постучал себя по лбу. — Мы в девятнадцатом веке, а не в каменном. Я дам чертежи. Архип с твоими мастерами соберут.

— И самое главное, — я выложил на стол свой козырь. Козырь был черным, блестящим и пачкал руки. Кусок угля, который я прихватил с собой. Тот самый, от вогулов.

— Топливо. Вы жжете лес. Миллионы кубометров леса. Это дорого, это долго, и это… преступно. Уголь древесный хрупок, в высокой домне он крошится в пыль под весом шихты, забивает проходы газам. Печь задыхается.

Демидов посмотрел на черный камень с брезгливостью.

— Каменный уголь? В домну? Ты спятил, Воронов. Он же с серой! Он испортит чугун, он сделает его ломким, как стекло! Англичане пробовали — вышло дерьмо.

— Англичане научились коксовать, — парировал я. — Выжигать серу и летучие вещества. Получается кокс. Твердый и пористый. Он держит вес столба шихты в двадцать метров высотой! Мы можем строить домны в два раза выше ваших! А этот уголь… — я подбросил кусок на ладони, — этот уголь уникальный. Антрацит, почти чистый углерод. Серы минимум. Вогулы показали месторождение. Мы уже его возим.

— Вогулы… — Демидов побледнел. — Ты связался с дикарями? С язычниками?

— Дикари оказались умнее твоих приказчиков, Павел Николаевич! Они знают цену камню.

Я подошел к карте на стене и провел пальцем жирную линию.

— Логистика. Сейчас ты возишь руду на лошадях по грязи. Полгода — распутица, заводы стоят. Я предлагаю другое решение. Не рельсы. От этого сам отказался — слишком уж долго и затратно колейку делать… паровой вездеход. Пока паровой, а там посмотрим.

Демидов молчал. Он сидел, ссутулившись, как старик. Весь его аристократический лоск слетел, оставив голую, испуганную суть человека, который понимает, что его мир рушится.

— Ты хочешь перестроить всё… — прошептал он. — Камня на камне не оставить.

— Я хочу, чтобы ты перестал топить небо ассигнациями, — я сел напротив и посмотрел ему прямо в глаза. — Слушай меня, Павел. Твои «традиции» — это кандалы. Они тянут тебя на дно. То, что я предлагаю, — это спасательный круг. Да, он жесткий. Да, он из железа и пара. Но он держит на плаву.

Он поднял на меня взгляд, полный мучений.

— Но если мы всё изменим… если мы откажемся от того, как делали деды… что останется от Демидовых? Мы станем просто… придатком к твоим машинам?

— Вы останетесь хозяевами, — соврал я. Или не соврал. — Но хозяевами умными. Которые управляют процессом, а не молятся, чтобы горн не погас.

Тишина в кабинете сгущалась, как кисель. Демидов сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Казалось, он сейчас либо взорвется, либо рассыпется в прах от злобы.

— Ты считаешь копейки, как уличный лавочник, — процедил он наконец, и в его голосе звенело ледяное презрение. — Ты тычешь мне в нос своими графиками и весами, словно это имеет значение перед лицом Истории. Ты, безродный пёс, пытаешься учить меня управлять колоссом, который стоял здесь, когда твои предки еще в лаптях навоз месили.

Он рывком поднялся на ноги. Сюртук натянулся на груди. Лицо пошло красными пятнами. Лев решил рыкнуть напоследок.

— Мой опыт! — гаркнул он, ударив ладонью по столу, но звук вышел глухой и ватный. — Моё чутьё! Ты не понимаешь масштаба. Ты видишь уголь, а я вижу Империю! Ты видишь шлак, а я вижу славу рода! Убирайся вон со своими турбинами!

Я даже не пошевелился. Сидел в кресле, и смотрел на него, как психиатр на буйного пациента. Его крик разбивался о мое спокойствие.

— Слава рода, говоришь? — тихо переспросил я. — Павел Николаевич, давай отбросим лирику. Твоя «слава» сейчас стоит ровно столько, сколько за неё дадут старьевщики.

Я взял со стола лист бумаги, на котором только что набросал примерный расчет потерь, и поднял его перед собой.

— Вот твоя Империя, — я щелкнул пальцем по бумаге. — В цифрах. Без пафоса. Ты сжигаешь лишних тридцать пудов угля на каждую тонну чугуна. Тридцать пудов! Каждый день и каждый час. Знаешь, сколько это в ассигнациях?

Демидов молчал, тяжело дыша.

— Я посчитал, пока ты тут упражнялся в крике, — продолжил я безжалостно. — Ты выбрасываешь в трубу пятьсот рублей в день. Только на угле. А брак? Твои «мастера с 'чутьём» портят каждую четвертую отливку. Трещины, раковины, непровар. Это еще тысяча. Каждый божий день, Павел Николаевич, ты берешь полторы тысячи рублей, сворачиваешь их в трубочку и… сжигаешь.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в переносицу.

— Ты костер из денег развел, чтобы согреть свое эго. И самое страшное — это не твои деньги. Это деньги твоих кредиторов. И, к сожалению, это наследство Анны.

Упоминание Анны заставило его дернуться.

— Не смей приплетать её…

— Смею, — перебил я, и в моем голосе лязгнула сталь. — Потому что теперь мы, к моему огромному сожалению, в одной лодке. И если твой корабль пойдет ко дну, воронкой затянет и нас. Мне не нужны твои заводы ради власти. У меня своей власти хватает — вон, грамота в кармане греет. Мне нужны твои заводы рабочими. Эффективными.

Я встал и подошел к окну. За стеклом серый город жил своей жизнью, не подозревая, что судьба градообразующих предприятий висит на волоске.

— У тебя есть два пути, дядя, — я повернулся к нему. — Первый: ты затыкаешь свою гордыню куда подальше. Мы ставим турбины. Мы вводим химлабораторию. Мы делаем из твоей богадельни лучший металлургический комплекс в Европе. Англичане будут в очередь стоять за нашей сталью. Ты останешься в истории как реформатор, как гений, который шагнул в новый век.

Я сделал паузу.

— Второй путь: ты продолжаешь молиться на «чутьё» и «дедовские заветы». Через полгода банк забирает Нижний Тагил. Через год Невьянск. Ты становишься банкротом. Посмешищем. Стариком в штопаном халате, который рассказывает санитарам, какой он был великий.