Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 7

— Я знаю. Берегите себя, коллега. И Тимофея берегите.

— Постараюсь.

К саням подошел Тимофей. С ним прощалась мать — прачка, что стирала бинты в лазарете. Она не плакала, только крестила сына мелкими, частыми крестами и поправляла ему воротник.

— С богом, сынок, — шептала она. — Людям помочь надо. Благое дело.

Тимофей, бледный, но решительный, обнял мать, неуклюже чмокнул её в лоб и прыгнул в сани.

— По коням! — скомандовал Игнат.

Двое пластунов с карабинами за спиной сели на облучки передовых и замыкающих саней. Арсеньев занял место в центре.

Ворота медленно, со скрипом, поползли в стороны. Открывался вид на тракт — пустой, заснеженный, ведущий в ледяное никуда.

— Ну, с Богом! — крикнул доктор, махнув рукой.

Кнуты щелкнули. Лошади рванули с места. Сани заскользили по укатанному насту, поднимая снежную пыль.

Я стоял и смотрел им вслед. Смотрел, как удаляются спины людей, которых я, возможно, больше никогда не увижу. Они ехали не на бал, не на ярмарку. Они ехали в чумной город, где воздух пропитан смертью, где власть валяется в грязи, а жизнь стоит дешевле фунта хлеба.

Они увозили с собой половину нашей защиты.

— Зря ты это, Андрей, — тихо сказала подошедшая Анна. Она куталась в шаль, её лицо было бледным. — Арсеньев старый. Он там сгорит.

— Если он сгорит там, спасая город — он станет героем, — жестко ответил я, не отрывая взгляда от черных точек на горизонте. — А если мы будем сидеть здесь, как крысы в норе, пока Есин тонет — нас потом просто раздавят. Или новый губернатор, или Демидов.

Я повернулся к ней.

— Мы воюем, Аня. А на войне жертвуют фигурами, чтобы выиграть партию.

— Он не фигура. Он человек.

— Я знаю, — я почувствовал горечь на языке. — Иди в лазарет. Без Тимофея там рук не хватает. Я сейчас подойду.

Обоз скрылся за поворотом. Лес сомкнулся. Я остался стоять на ветру, чувствуя, как мороз пробирается под тулуп, и понимая, что самая трудная часть зимы только начинается. Мы остались одни. Без врача, без половины запасов хлорки, один на один с тысячей людей и притаившейся смертью.

Но ставки были сделаны. Теперь оставалось только ждать.

Вместо того чтобы пробиваться с киркой к угольному пласту, я вернулся в контору. Злость на невовремя свалившегося гонца и на собственное бессилие перед обстоятельствами требовала выхода. Я не мог бросить лагерь без единственного оставшегося медика — то есть без себя.

Но это не значило, что я должен сидеть сложа руки.

Я сел за стол. Взял чистый лист плотной, желтоватой бумаги. Обмакнул перо в чернильницу так резко, что брызги разлетелись по столешнице.

— Степан! — гаркнул я, не поднимая головы.

Управляющий, который провожал обоз взглядом у окна, вздрогнул и обернулся.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Готовь пакет. Этот курьер, которого мы чуть в тифозный барак не сунули, поедет обратно. Сейчас же.

— Так он едва живой, — осторожно заметил Степан. — Кляча его насилу дышит.

— Дай ему свежую лошадь. Дай тулуп. Налей водки. Но он должен выехать через час. Есин ждет ответа, и он его получит.

Я начал писать. Почерк у меня был скверный, врачебный, но сейчас я выводил буквы с такой яростью, что перо скрипело, прорывая бумагу.

Это было не письмо. Это был ультиматум.

'Его Превосходительству Господину Губернатору Есину.

Врачей я отправил. Они везут с собой жизнь вашего города. Но запомните, Ваше Превосходительство: я посылаю не слуг, я посылаю командиров санитарного фронта. Если хоть один чиновник, хоть один полицейский чин посмеет перечить доктору Арсеньеву или мешать его работе — считайте, что вы лично подписали смертный приговор тысячам людей.

Мои условия:

1. Полное, беспрекословное подчинение всей городской полиции моим людям в вопросах карантина. Если Арсеньев скажет оцепить квартал и никого не выпускать — стрелять в нарушителей без предупреждения.

2. Жесточайший комендантский час. Любое скопление людей больше трех — разгонять прикладами. Базары закрыть. Церковные службы — только на улице, с дистанцией в сажень между прихожанами, иначе заколотить церкви досками.

3. Дезинфекция. Если доктор укажет на особняк купца первой гильдии и скажет, что это рассадник заразы, который нужно сжечь вместе с шелками и гобеленами — вы, Ваше Превосходительство, лично поднесете лучину. Никаких исключений для «уважаемых людей». Вши чинов не разбирают.

4. Снабжение. Арсеньев должен получать всё, что потребует, в первую очередь. Еду, дрова, спирт, воду. Реквизируйте у купцов, если казна пуста. Если мои люди будут голодать или мерзнуть — они вернутся обратно, и Екатеринбург вымрет'.

Я остановился, перевел дух. Посмотрел на написанное. Дерзко? За такое можно и в кандалы. Но сейчас, когда город тонет в нечистотах и трупах, Есин проглотит. Ему нужен спаситель, а спасители имеют право быть грубыми.

Но спасение города — это политика. А мне нужно было выживание.

Я взял второй лист.

— Степан, где тот список? — спросил я, не оборачиваясь.

— Какой список?

— Тот самый. «Государев заказ». То, что нам нужно для радиотелеграфа, и чего мы никак не могли достать через обычных поставщиков.

Степан побледнел, понимая, к чему я клоню. Он полез в ящик, достал сложенный вчетверо листок, исписанный мелким почерком Якова.

— Андрей Петрович… Это же шантаж.

— Это бартер, Степан. Жизнь города в обмен на технологии для Империи.

Я развернул список. Медь высокой чистоты — проволока, которую тянут только на казенных заводах для армейских нужд. Серная кислота концентрированная. Цинк в чушках. Лабораторное стекло — колбы, реторты, трубки (у нас всё перебили).

Всё это было жутким дефицитом. Чтобы получить такое легально, нужно было писать прошения в министерства, ждать месяцами, давать взятки.

Я переписал требования в письмо, добавив внизу жирную черту.

«P. S. Вместе с этим письмом я прилагаю список материалов, необходимых для выполнения срочного поручения Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича (патент имеется, при необходимости предъявлю). В связи с чрезвычайной ситуацией и невозможностью обычных поставок, требую обеспечить доставку указанного груза на 'Лисий хвост» в течение семи дней.

Изыщите резервы. Вскройте склады Горного ведомства. Реквизируйте аптеки. Мне всё равно, где вы это возьмете. Но если через неделю обоз с химикатами и металлом не будет у моих ворот — я сочту это саботажем Государева заказа.

Время пошло, Ваше Превосходительство'.

Я посыпал письмо песком, сдул лишнее и сложил листы. Взял сургуч, растопил над свечой. Красная капля тяжело упала на бумагу. Я с силой вдавил в нее свой перстень — тот самый, с сапфиром.

— Игнат! — позвал я.

Начальник охраны вошел, потирая замерзшие руки.

— Здесь.

— Курьеру отдай, пусть Есину передаст. И скажи Архипу, что вылазка за углём отменяется.

— Отменяется? — Игнат удивленно вскинул брови. — А как же котлы? Замерзнем ведь.

— Не замерзнем, — процедил я сквозь зубы. — Я не могу уйти. Если вдруг у нас начнется новая вспышка, кто будет диагностировать? Ты? Или Степан? Я остаюсь. Пошлем бригаду из молодых, поздоровее. Пусть Архип командует. А я буду держать оборону здесь.

Игнат кивнул и вышел.

Я видел как Игнат на вытянутой руке передал пакет курьеру. Тот судорожно прижал его к груди, кивая в ответ Игнату.

Я вышел на крыльцо:

— Стой, — сказал я, глядя на гонца. — Передашь на словах. Лично Есину. Скажешь так: «Воронов не торгуется. Воронов ждет». Повтори.

— Воронов не торгуется. Воронов ждет, — прошептал он побелевшими губами.

— Ступай. Лошадь тебе дали свежую. Гнать во весь опор.

Когда курьер вышел, я устало опустился в кресло. Я только что поставил на кон всё. Отношения с властью, репутацию, лояльность. Если Есин решит, что я перегнул палку, он может попытаться меня раздавить, как только эпидемия спадет.