Харчевня «Три таракана» история основания вольного города - Арниева Юлия - Страница 4

– Мей? Где вы?

Сорен.

– Здесь! – крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. – На кухне! Внизу!

Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.

В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.

За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. – Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

– Не могу.

– В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

– Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

– Что? – переспросила я, решив, что ослышалась.

– Магов-стихийников, – уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. – Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл – прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены – поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.

– Куда складывать? – спросил один из них.

– Сюда, – я махнула рукой. – В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

– Проверь, что там, – сказал Сорен, обращаясь ко мне. – Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

– Погоди, – я подняла руку. – Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас – огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

– Вижу, – кивнул Сорен.

– И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

– Никак, – сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. – Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

– Хм… а кто её строил? Когда?

– Её называют Башней Мастера, – Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. – Почему так называют – никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

– А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, – не отступала я.

– Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

– Много же ты знаешь, инквизитор.

– Я знаю факты, – отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. – Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное – догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.

– Ладно, потом с этим разберемся, – пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб – три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.

Дальше шли колбасы – три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

– Смотрите, что тут! – Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. – Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

– Мёд, – выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока – головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

– А это вообще праздник, – хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. – Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки – грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы – три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.

– Мягкий! – Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. – Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!

Одеяла под матрасами были тяжёлыми, простёганными ровными квадратами, и когда я развернула одно из них, сразу почувствовала, какое оно тёплое даже на ощупь. Настоящая шерсть, не хлопок и не лён, такие одеяла грели в самые лютые морозы. Подушки во льняных наволочках, набитые гусиным пером, пружинили под рукой и тихонько шуршали. Стопка простыней пахла свежестью, ветром, верёвкой, на которой их сушили.