Поминки - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 3

В общем, каждый раз возникали сложности с этим словом. И видя ягоду или вспоминая о ней, я мысленно начинаю кому-то растолковывать, снова спорить. Привожу примеры, что вот «унитаз» это фирма была такая, выпускавшая, наравне с несколькими другими, эти полезные изделия, и в русском языке за изделием волею случая закрепилось именно такое название, как и «ксерокс», «памперс»… Ну и вот «виктория» – один из сортов садовой земляники/клубники, ставший в Сибири, по крайней мере, названием для всей этой ягоды.

А к виктории и в текстах, и в жизни приходится возвращаться. Торговля ею много лет была основным источником денег для нашей семьи, и мой график летних приездов определялся ее созреванием – с конца июня до середины июля я обязательно должен был находиться здесь. И за четверть века – да, весомо звучит, может, даже слишком – я не приехал только однажды, когда родилась моя младшая дочь. Скоро она станет средней. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

Дорожки в огороде, натоптанные многими годами, почти неразличимы. Трава повсюду. Иногда вижу желтовато-пепельное у самой земли. Наверное, это те сорнячки, которые опрыскал в мае «Торнадо». Думал, эффект будет другим – что на опрысканной территории трава не полезет минимум месяц. А так… Это надо именно каждую былинку обработать, получается. Тогда уж лучше и легче, конечно, вырвать или скосить.

Да, надо забрать косилку у соседей. По крайней мере на то время, пока я здесь. Потом вернуть со словами: «Вот оставляю, пользуйтесь». Может, почувствуют благодарность – если и не станут охранять наш… нет, теперь уже мой участок, то хотя бы сами не полезут.

Брать особо-то нечего. Телевизор старый, громоздкий – «Avest». Помню, купил его в Абакане году в девяносто шестом. Привез на автобусе – решил сделать родителям сюрприз. До этого с самого переезда жили без телевизора. Тот, что был у нас в Кызыле, «Рекорд», дышал на ладан, рябил, а тут, в деревне, нужно антенну ставить – настоящую мачту: даже транзистор ловит плохо.

Сначала не до антенны было, потом же как-то не особо нужен он стал. Отвыкли, что ли. Или, вероятнее, так уставали – ничего не хотелось, только скорее уснуть после шестнадцати часов работы; зимой тоже дел хватало – строили крольчатник, тянули по вкопанным осенью столбикам новый забор, и не из досок, а из тонких жердей, стволов спиленных лесниками сосенок, наросших на противопожарных полосах. На доски тогда денег не было…

Да, всё время и все силы уходили на устройство на новом месте, огород. Но и… Как это назвать?.. Шок, ожог душевный, сознание?.. В общем, кажется, всем нам страшно было ко всем личным испытаниям и бедам – а переезд, который планировалось провести разумно, не в спешке, оказался хоть и долгим, но не лучше пожара, который бы сожрал и квартиру, и дачу, – увидеть еще и то, что делается в стране. Обвал. (Книги Солженицына «Россия в обвале» еще не существовало, но само слово в этом значении употреблялось вовсю.)

Это сейчас модно – жить без телевизора. «У нас дома нет телевизора», – гордо заявляют прогрессивные люди. И не добавляют, что у них зато куча других устройств для получения информации, да и телепрограммы они смотрят, но в ноутбуках, айфонах, планшетах.

У нас с женой телевизор есть, висит на стене. Включаем его, только когда смотрим фильмы из интернета. Может, поэтому и не заразились… Чулпан Хаматова недавно сказала: «Жалею, что в последние годы не смотрела телевизор, не видела, что происходит». Хм, если б смотрела, была б сейчас с Машковым и Певцовым.

Интернет помогает выбирать ту информацию, которую мы считаем объективной. Правда, главное слово здесь – «считаем».

Гряды с ягодой. Основная их часть в низине, где и без дождей почва всегда сыроватая.

Раньше тут была болотина, которую мы с отцом заваливали лапником, мелкими жердями, гнилушками; туда сносили сухую траву, картофельную и помидорную ботву, подсолнуховые будылья. Сверху придавили всё это землей, и получилась большая деляна, которую подпитывает влагой близкий пруд.

Этот пруд, этот огород, эту викторию я описывал уже десятки раз. Интересно было бы подсчитать, что больше принесло мне денег – реальная виктория или гонорары за публикации и издания текстов, где герои собирают, пересаживают, пропалывают, продают ее… Наверняка гонорары. Не наверняка – точно. Но если бы не было этой виктории, работы с ней, то не было бы и текстов. Может быть, были бы другие тексты, а может быть, и нет. Может быть, эти другие тексты не стали бы печатать…

И вот она снова, виктория – вернее, снова я рядом с ней – темнолистая, под ствольями всех этих сорняков-полудеревьев. Присаживаюсь на корточки, ворошу листву. Есть ягоды. Зеленые, белые, розовые, красные. Мельче, чем в прошлом году.

Хоть и можно их здесь не поливать, но лучше, конечно, помогать подпочвенной влаге. Да и удобрить весной раствором навоза перед цветением не мешает. Ну и прополоть в мае–июне раза два.

«Полоть», «прополоть»… Слишком часто я употребляю эти слова. Можно найти синонимы, но все они будут неточными. Одни слишком мягкими, другие эмоциональными, экспрессивными. «Полоть» – самое подходящее. Видится за ним методичное, без спешки, упорное, постоянное. Полчаса, час, два, день, другой, пятый, двадцатый… Да так оно и есть на самом деле – если хочешь содержать огород в порядке, то полгода ею только и надо заниматься. Прополкой.

Руки опять, сами собой, хватаются за сорняки. Надо, необходимо избавить от них гряду, освободить, дать виктории больше света, больше витаминов земли, которые отбирают мокрец, осот, марь. А мозг осаживает: «Ну ты хоть переоденься».

И я поднимаюсь, иду к дому. Стряхиваю с джинсов пыльцу желтушника. Уже вымахал с десятилетнего ребенка и цветет, гаденыш.

Избушка у нас маленькая. Комната и кухня, которая в деревянных домах часто служит и чем-то вроде зала. Впрочем, и в современных квартирах кухни совмещают в себе и столовую, и гостиную. Правильно, я считаю. В нашей кызылской квартире кухня была крошечная, поэтому есть – когда мы собирались всей семьей из четырех человек – приходилось в зале. Носили тарелки туда-сюда.

В мае, когда сдавал документы на наследство, узнал, что общий метраж избушки – четырнадцать метров. И вот здесь, на этих метрах, родители провели почти двадцать девять лет. А первые три года часто жил и я – после переезда из Кызыла пытался устроиться в ближайших городах Минусинске и Абакане, но не очень-то получалось.

Летом у меня было место во времянке-биндюжке, а зимой приходилось теснить родителей. И сестра, бывало, со своим парнем иногда ночевала здесь; тогда я спал на стульях.

Домик этот, как и викторию, пруд, огород, тоже можно встретить во многих моих вещах. И всегда в нем жили персонажи, очень похожие на моих родителей, так или иначе с них списанные, наделенные их чертами. Теперь вот пришло время описывать его пустым.

Он пуст с тринадцатого февраля.

Двенадцатого похоронили маму, помянули у Лены, и я на такси отправился сюда. Переночевал, прибрался и на вечернем автобусе уехал. В Минусинске передал Лене сумку с фотографиями. (Фотографий было много – в самолет с такой ручной кладью бы не пустили.) Больше ничего из родного дома забирать не стал.

Родного… Да, за эти десятилетия он стал родным. Хотя я и не жил в нем изо дня в день. Но в нем жили мои родители… Может быть, выражение «родительский дом» более точное – даже песня есть такая: «Родительский дом – начало начал…» Правда, какое это начало начал, если я оказался здесь в двадцать два года и поселился раньше родителей. А через три года уехал учиться в Москву и застрял там на двадцать лет.

И родители ведь городские, этот дом долго воспринимали как временное жилище, пытались заработать на квартиру. В Кызыле у нас была трехкомнатная квартира…

Трехкомнатная квартира, дача, автомобиль «москвич», капитальный, как в наших местах называют – «заливной», – гараж. Два ковра на стенах, хрусталь в серванте. Упакованная советская семья.