Золотая чаша - Джеймс Генри - Страница 8

– Но вы признались, что обеспокоены.

– Да… Просто потому, что я ее совсем не ждала. Я думаю, – сказала миссис Ассингем, – что и Мегги ее не ждала.

Князь задумался; потом как будто обрадовался, что можно наконец сказать нечто абсолютно естественное и правдивое:

– Да, вы правы. Мегги ее не ждала. Но я уверен, – прибавил он, – что Мегги будет очень рада ее видеть.

– Это уж наверняка, – отвечала хозяйка дома с какой-то новой серьезностью.

– Она будет просто в восторге, – продолжал князь. – Мисс Стэнт от вас поехала к ней?

– Она поехала к себе в гостиницу, чтобы перевезти сюда свои вещи. Я не могла допустить, – сказала миссис Ассингем, – чтобы она оставалась одна в гостинице.

– Да, я понимаю.

– Раз уж она приехала, нужно, чтобы она жила у меня.

Князь осмыслил ее слова.

– Так она вот-вот явится сюда?

– Я жду ее с минуты на минуту. Если подождете, вы ее увидите.

– О, очаровательно! – тут же откликнулся князь, но слово это прозвучало так, словно им в последнюю минуту заменили нечто совсем другое. Оно показалось случайным, тогда как князь хотел, чтобы прозвучало твердо. Соответственно, он постарался проявить твердость в своих следующих словах. – Если бы не то, что должно произойти в ближайшие дни, Мегги, конечно, пригласила бы ее к себе.

Собственно говоря, – продолжал он простодушно, – все происходящее как раз дает причину для приглашения, разве нет?

Миссис Ассингем вместо ответа молча смотрела на него, и это, видимо, подействовало сильнее, чем любые слова, поскольку он задал, казалось бы, довольно непоследовательный вопрос:

– Зачем она приехала?

Его собеседница рассмеялась.

– Ну как же, именно за тем, о чем вы сейчас говорили. На вашу свадьбу!

– Мою? – удивился он.

– На свадьбу Мегги – это одно и то же. Приехала на ваше с Мегги великое событие. И потом, – сказала миссис Ассингем, – она ведь так одинока.

– Она назвала это в качестве причины?

– Право, не помню. Она привела столько разных причин. Бедняжка, у нее их предостаточно. Но одну я помню всегда без всяких напоминаний.

– Какую же? – У князя был такой вид, словно он должен бы догадаться, но не может.

– Да просто тот факт, что у нее нет дома – совершенно никакого дома. Она необычайно одинока.

Князь снова осмыслил ее слова.

– А также нету средств к жизни.

– Очень мало. Это-то, впрочем, не причина ей носиться туда-сюда по свету, при нынешних ценах на поезда и отели.

– Совсем наоборот. Но она не любит свою страну.

– Свою, дорогой мой друг? Какая же это «ее» страна! – Притяжательное местоимение, видимо, рассмешило хозяйку дома. – Она поехала туда и тут же вернулась, а там ей особенно нечего делать.

– Ах, сказав «ее», я с тем же успехом мог бы назвать эту страну моей, – светским тоном пояснил князь. – Уверяю вас, я уже чувствую, что этот великий континент в большей или меньшей степени принадлежит мне.

– Ну, это ваша точка зрения и ваше везение. Вам принадлежит – или скоро будет, по сути, принадлежать – весьма немаленькая часть этой страны. А у Шарлотты, по ее словам, нет никакого имущества в этом мире, за исключением двух огромнейших чемоданов – я разрешила ей перевезти сюда только один из них. Она обесценит в ваших глазах ваше богатство, – прибавила миссис Ассингем.

Он думал об этом, он думал обо всем, но воспользовался своим всегдашним выходом из положения – обратить все в шутку.

– Она приехала с коварными планами на мой счет? – И, словно почувствовав, что получилось все-таки чересчур серьезно, попытался заговорить о том, что как можно меньше касалось бы его самого: – Est-elle toujours aussi belle?[8]

Почему-то это казалось самой нейтральной темой в связи с Шарлоттой Стэнт.

Миссис Ассингем откликнулась вполне охотно:

– Она нисколько не изменилась. Вот человек, чья внешность, на мой взгляд, лучше всего воспринимается окружающими. Ею все восхищаются, кроме тех, кому она почему-либо не нравится. Ну и, конечно, ее критикуют.

– Ах, это несправедливо! – сказал князь.

– Критиковать ее? Ну, вот вам и ответ.

– Вот мне и ответ. – Он комически изобразил послушного ученика, успешно прикрыв минутное смущение демонстрацией благодарной покорности. – Я всего-навсего хотел сказать, что лучше, пожалуй, не относиться к мисс Стэнт критически. Когда кого-нибудь критикуешь, стоит только начать… – Он великодушно не закончил фразу.

– Вполне согласна с вами – лучше от этого воздерживаться, пока можно. Но если уж приходится…

– Да? – спросил он, поскольку она замолчала.

– Нужно по крайней мере знать, что у тебя на уме.

– Понимаю. А может быть, – улыбнулся он, – я сам не знаю, что у меня на уме.

– Вот как раз сейчас-то вам бы уж надо это знать. – Но миссис Ассингем не стала больше распространяться об этом, видимо устыдившись собственного тона. – Разумеется, вполне понятно, что она захотела приехать, ведь они с Мегги такие близкие подруги. Она поступила необдуманно, но совершенно бескорыстно.

– Она поступила прекрасно, – сказал князь.

– Я говорю «бескорыстно» в том смысле, что она не посчиталась с расходами. Теперь ей придется, во всяком случае, их подсчитать, – продолжала миссис Ассингем, – но это не имеет значения.

Князь вполне понимал, как мало значения имеют в данном случае подобные вещи.

– Вы о ней позаботитесь.

– Я о ней позабочусь.

– Значит, все в порядке.

– Все в порядке, – сказала миссис Ассингем.

– Так о чем же вы беспокоитесь?

Она вскинулась, но лишь на мгновение.

– Я ни о чем не беспокоюсь – не больше вашего.

Темно-голубые глаза князя были очень красивы и в эту минуту больше всего на свете напоминали высокие окна на фасаде римского дворца работы одного из величайших старых архитекторов, распахнутые праздничным утром навстречу золотистому воздуху. В такие мгновения он сам походил на картину, на портрет какого-нибудь аристократа, который величественно возникает в окне под приветственные клики собравшейся толпы, опираясь на подоконник, застланный драгоценными старинными тканями, – является не ради себя самого, но ради своих восхищенных подданных: нужно же им хоть изредка полюбоваться, разинув рот, на своего повелителя. Вот точно так же в выражении лица молодого человека возникало нечто живое, очень конкретное – отражение некой замечательной личности, истинного князя, правителя, воина, покровителя, одним своим появлением озаряющего великолепную архитектуру, придавая ей цель и смысл. Кто-то удачно сравнил эту особенность его лица с явлением призрака одного из самых гордых его предков. Кто бы ни был сей предок, в настоящую минуту князь как раз вышел к народу, то бишь к миссис Ассингем. Казалось, он осматривает панораму сияющего дня, облокотившись на узорчатые алые шелка. Он казался моложе своих лет; он смотрел рассеянно и невинно. Голос его зазвенел:

– Ах, я-то ничуть не беспокоюсь!

– Еще бы вы беспокоились, сэр! – откликнулась она. – У вас нет ни малейшего повода для беспокойства.

Он искренне согласился, что отыскать подходящий повод было бы чрезвычайно трудно. Они так старались убедить друг друга в незамутненном спокойствии своей души, словно только что избежали опасности безвозвратно его утратить. Вот разве что, установив столь отрадный факт, неплохо было бы миссис Ассингем как-то объяснить свою довольно оригинальную манеру в начале беседы, и она заговорила об этом прежде, чем они сменили тему.

– Мое первое побуждение – относиться ко всему на свете таким образом, как будто я боюсь различных осложнений. Но я их не боюсь – на самом деле я люблю осложнения. Это моя стихия.

Князь не стал оспаривать такую трактовку. Сказал только:

– А если никаких осложнений нет?

Она возразила:

– Когда красивая, умная, необычная девушка приезжает погостить, это всегда осложнение.

Молодой человек взвесил ее слова, точно подобная постановка вопроса была для него совершенно нова.