Стынь. Самая темная ночь - Лемад Ника - Страница 10

Отец задумался, скрестив на груди руки. Невольно Кирилл попытался представить их на своей голове в ласковом жесте, но память подкидывала только небрежные тычки, которые означали, что папа ребенка заметил. Перебирала его волосы только мама и Антон в детстве. Карина еще.

В груди заныло при мысли о девушке, не жалевшей для него нежности.

Кирилл глубоко вдохнул, игнорируя резь по всей грудине. Нервное раздражение пронеслось по всему телу, зацепило даже пальцы на ногах, и они задергались. Одновременно задрожал подбородок. Чтобы не удариться в истерику, усилием воли Кирилл очистил голову, и туда немедленно полез ночной клуб и то, чем он являлся помимо стен с крышей и прибыли, позволяющей не зависеть от милости папы.

Для всего города «Ликарис» означал нескончаемые вечеринки с размахом. Для Кирилла – память и связь с мамой. Она умерла бы повторно, узнав, что сын продался так легко. Кирилл чувствовал себя ужасно. На отца не смотрел. И даже в отдаленном уголке сознания хотел получить отказ от позорной сделки.

– Хорошо, – неожиданно согласился Влад Ликарис, а Кирилл пропустил удар сердца. И в замешательстве посмотрел на отца, хлопнувшего ладонью по спинке кровати. – Может, так и правда будет лучше. Есть на примете кто-то?

– Кто?

– Кто возьмет на себя всю эту помойку. Расскажешь о нем адвокатам.

– Я не делал этого! – повысил голос Кирилл. – Если и искать, то не козла отпущения, а настоящего преступника!

Старший Ликарис некоторое время рассматривал пошедшего пятнами Кирилла, а потом фыркнул.

– Что позеленел? Самому тошно от того, что натворил?

– Я… – задохнулся Кирилл. А потом вспомнил, что из-за особенностей дальтонизма разобрать оттенки красного отец не может. И видит его в серо-зеленом цвете.

Потрогал горящие щеки.

– Ты безнадежен, – заключил Влад Ликарис и ушел, оставив сына трястись от бессилия.

– Безнадежен, – повторил Кирилл в пустоту со смешком. – Слышали?

Звук, вырвавшийся из него, на смех походил мало. Растерев по лицу повисшие на ресницах слезинки, ощупав себя и подвигав пальцами, вернувшими гибкость, направился в туалет. Там его и настиг запоздалый откат от папиного визита. Наклонившись над раковиной, куда хлестал поток воды, упершись в боковины умывальника, Кирилл пытался не задохнуться от беззвучных рыданий. Из зеркала выглядывала жуткая перекошенная физиономия, по небритым щекам которой ручьями текли слезы, а в светлых отросших волосах проглядывало серебро.

Оно завладело вниманием.

Кирилл сглотнул и потрогал отливавшую на свету прядь, потом еще одну. Перебрав пробор, засмеялся громче, и со злостью выдернул волосинки, бросив в воду, где они закрутились и исчезли в воронке.

– Черт… седой…

Вздохнул, кривясь и клонясь на одну сторону. Захотелось содрать все бинты, не дававшие двигаться. Кости должны были срастись, так что от этого корсета толку не видел уже.

Не успел довести идею до конца, только стянул через голову футболку, как пришлось вспомнить о замечании отца. О полиции, которая сновала везде, даже в туалете. Из той компании в помещение ввалился не кто иной как следователь Деместров, который ничуть не удивился встрече. Он даже не сбился с шага, проходя мимо застывшего Кирилла. Только метнул взгляд на открытый кран.

– Это ты тут плещешься? Боюсь, тебе придется выбрать другое место, чтобы утопиться. – Развел руками. – Не могу больше терпеть. Или… подожди минутку, я быстро, и освобожу место.

Параноик, подумал Кирилл, комкая снятую одежду и не зная, одеваться ему или действительно ждать, пока следователь уберется из туалета. Пожалел, что не озаботился запереть дверь.

– На двоих не рассчитано.

– Как грубо, – глянул Деместров на парня. – Имей в виду, что в течение пяти минут тебя еще могут откачать, захлебнешься или удавишься… – указал на снятую футболку, – …не важно. Обычно так и случается.

Кирилл после паузы принялся одеваться, решив перенести разматывание бинтов в палату.

– Ты ссать пришел или трепаться?

Деместров усмехнулся.

– Вызвался ходить за тобой. А стоя под дверью, страсть как приперло. – Кивнул на воду. – Больницу решил разорить счетами? Она-то не виновата, что тебя сюда засунули. Просто ближе других оказалась.

– Ходи молча, раз вызвался, – буркнул себе под нос Кирилл и начал умываться. Следователь немного понаблюдал за ним.

– Не могу, – признался с громким вздохом. Зеркало отразило лицо Кирилла и пожатие плеч Деместрова. – Вдруг ты о чем-нибудь проболтаешься. Надо же быть рядом в этот момент. Хотя… Тем остается все меньше, даже не знаю, что еще придумать. Вот туалет, что-то новенькое, да?

Кирилл молча одернул футболку и повернул кран, перекрывая потоп. Пальцами зачесал назад волосы.

Деместров хмыкнул.

– Не нравится туалет?

– Ты в нем, скорее.

– Так открыто было, почему б не заглянуть?

Кирилл стиснул зубы.

– Это допрос?

– А что, похоже?

– Отстань по-хорошему тогда.

– А то что?

Кирилл опустил голову ниже.

– Я и прирезать могу. И голову дверью разбить. Забить еще до полусмерти.

– Я при исполнении. Ничего не смущает?

– Записываешь? – огрызнулся подозреваемый, бросая взгляд исподлобья.

Деместров чертыхнулся.

– Кирилл…

– Отвали, сказал! – резко выдохнул Кирилл, отступая к двери. – Вон унитаз, весь твой. А я пойду. Не бойся, насиловать не буду. Презервативы все отобрали.

– Кирилл, послушай…

Слушать Кирилл не стал, с грохотом стукнул дверью, оставляя следователя в тесной комнатушке. И кипя, вдавливая ноги в линолеум при каждом шаге, потопал к себе, на ходу вытирая мокрое лицо.

Не сразу дошло, что следователь намеренно отвлек его пустой болтовней.

Микрофон в палате он, конечно же, нашел, только оставил его прилепленным к задней стенке тумбочки и просто запомнил, что говорить самому с собой чревато осмотром психиатра.

***

– Мне кажется, мы спешим. Складно все до приторности. Я б посомневался чуток только из-за одного этого.

– Сомневаюсь, если не заметил, – проворчал Радик Деместров. И глянул на темное небо. Зябко укутался в куртку. С Вешковичем они заняли одну из скамеек в больничном дворике. На плечи падали листья, по шее гулял прохладный ветер. Чего сидели – у самого не было внятного ответа, но после шокирующей по своей пустоте сцены между отцом и сыном и последующей стычке в туалете с самим Кириллом внутреннее чутье сошло с ума окончательно. Начал замечать за собой, что где бы ни находился, а в голове крутятся отношения в семье знакомого, которыми не интересовался никогда. Да и по Кириллу не сказать было, что у него проблемы. Он всегда улыбался, приветливый и приятный человек.

– Папаша Кирилла, интересно, стал таким после того, как родителей похоронил? Или всегда был сухарем?

Вешкович напряг память.

– Это ж давно было.

– Давно, – согласился Радик. – На перекрестке всю семью грузовик снес. Их водитель на красный выехал. Дед, бабка и сам водитель тогда погибли. Выжил один сын. Лечился долго.

Он нахмурился и поднял глаза на окно, темное и едва угадываемое на плоскости стены здания. Внутри той палаты не раздавалось ни звука, и следователь, потормошив наушник в ухе, против воли начал переживать, не удумал ли что парень, там запертый.

– Может ли человек изменить свою сущность внезапно? – Встал и расправил джинсы по ногам. Напарник остался сидеть, глядя снизу вверх с прищуром.

– Нет. Но он может быть хорошим притворщиком.

– Настолько хорошим, что станет притворяться перед самим собой?

Вешкович пожевал губу, прежде чем ответить:

– Ликарису ведь ты услужил, намекнув на прослушку?

– Сам не знаю, что на меня нашло, – оправдался Радик. Хотя лукавил, знал: родитель парня перед этим вогнал в ступор, и захотелось ободрить. – Но наш дружок и до этого вел себя образцово, когда еще не знал. Я прям уверовал, что его горе подлинное.

– Приобщишь к делу?

– Возможно… Да. Или нет. В конце концов, я не его адвокат. У меня другая задача. Я должен найти улики, которые выведут на преступника.