Император песчаных карьеров (СИ) - Панарин Антон - Страница 39

— Смотри, сынок, — говорил он грубым голосом, но при этом он был полон тепла. — Видишь эту книгу?

Он держал в руках старинный том, переплёт был потёртым, страницы пожелтевшими. Я смотрел на него снизу вверх, потому что был ребёнком, маленьким мальчиком лет пяти, и отец казался мне великаном.

— Это летопись нашего рода, — продолжал Сергей Сергеевич, опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. — Здесь написано, что мир когда-то был цветущим садом. Не было пустынь. Не было песков. Везде росли леса, текли реки, цвели цветы. Люди жили в достатке и не знали жажды.

— А что потом случилось, папа? — спросил я детским голосом.

— Не знаю, сынок, — ответил отец, и в его глазах отразилась печаль. — Но я обязательно выясню. Я найду ответ на этот вопрос. И когда найду, мы вернём те благостные времена. Клянусь тебе.

Он обнял меня, и я почувствовал тепло его объятий, запах табака, и услышал биение отцовского сердца. В этот момент понял, что это не просто чужая память. Это часть меня. Часть того, кем я стал. Более того, меня проняло так, будто это был мой родной отец, которого я знал всю жизнь и невероятно скорбел по его утрате.

Картинка изменилась, словно кто-то переключил канал на телевизоре. Теперь я был старше, лет десять, может, одиннадцать. Стоял во дворе имения с топором в руках. Тяжёлым, неудобным топором, который едва мог поднять. Отец стоял напротив с деревянным мечом.

— Настоящий мужик сражается топором, а не мечом, — говорил он, демонстрируя стойку. — Запомни это, сын.

— Почему? — спросил я, пытаясь подцепить топорищем меч отца и вырвать из его рук.

Сергей Сергеевич усмехнулся и подошёл ближе, поправляя мою стойку.

— В Пустоши весьма проблематично раздобыть нормальный металл, — объяснил он терпеливо. — Руды мало, плавильни работают плохо, мастеров хороших единицы. Из-за этого железо получается хрупким и крошится от сильного удара. Меч может сломаться в самый неподходящий момент, и ты останешься безоружным.

Он взял свой деревянный меч и показал на лезвие моего топора.

— А топор, сынок, топор прост и надёжен. Им можно разрубить любой меч пополам, если правильно ударить. Можно разрубить щит. Можно убить врага одним ударом, если попадёшь в правильное место. Топор — это оружие выживания, оружие тех, кто хочет жить, а не красиво умереть с мечом в руке.

Я кивнул, запоминая каждое слово, и снова попытался принять боевую стойку. Отец засмеялся и похлопал меня по плечу.

— Молодец, сынок. Из тебя выйдет настоящий воин. Лучший воин в роду Ветровых!

Картинка снова сменилась, на этот раз резко и болезненно. Я был подростком, лет пятнадцать. Стоял в той же большой комнате, залитой солнцем. Отец собирал вещи в дорожную сумку: одежду, припасы, карты, оружие. Он был серьёзен и сосредоточен. В его движениях читалась решимость человека, который знает, что идёт на смертельный риск, но всё равно продолжает упорствовать.

— Отец, может ты останешься? — спросил я, и в голосе прозвучала мольба, которую я пытался скрыть.

Сергей Сергеевич повернулся ко мне, подошёл и обнял — крепко, так что воздух из лёгких вышел.

— Не могу, сынок, — сказал он тихо. — Я отправляюсь в сердце Пустоши. Туда, куда мало кто осмеливается идти. Я уверен, что именно там сокрыт секрет того, почему погиб прошлый мир. Почему цветущий сад превратился в океан песка.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза и положил руки на мои плечи.

— Если я не вернусь… — начал он.

— Ты вернёшься! — перебил я отчаянно. — Обязательно вернёшься!

Отец грустно улыбнулся и кивнул.

— Ты прав. Вернусь. По-другому и быть не может.

Он поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты, оставив меня стоять одного посреди залитого солнцем пространства, которое внезапно показалось холодным и чужим.

А затем следующий эпизод. Прошло время, сколько — я не знал, но я был старше, почти взрослым. Стоял у ворот имения в сумерках. И вдруг увидел фигуру, ковыляющую по дороге. Израненную, измученную, еле держащуюся на ногах.

— Отец! — закричал я и побежал к нему.

Сергей Сергеевич рухнул в мои объятия. Его одежда была изорвана, на теле кровоточили раны, лицо покрывали синяки, но глаза горели лихорадочным блеском. Я схватил его под руку и быстро затащил в имение, на бегу приказав дворецкому вызвать лекаря.

— Сынок, — прохрипел он, хватаясь за меня обеими руками. — Я нашел ответ. Я узнал всё, что хотел! На самом деле…

Договорить он не успел. Дверь имения с грохотом слетела с петель и разлетелась на щепки. В проём ворвались фигуры в чёрных доспехах. Это были экзекуторы. Их было человек тридцать, может, больше.

— Сергей Ветров! — заорал один из них. — Вы обвиняетесь в государственной измене! Именем императора, вы арестованы!

Отец оттолкнул меня, развернулся к экзекуторам и выхватил с пояса топор. Тот самый топор, которым он учил меня сражаться. Его лицо исказилось яростью.

— Какого, к чёрту, императора⁈ — заревел он и бросился в атаку, хотя с трудом стоял на ногах.

Завязалось сражение. Отец самоотверженно бился, рассекая воздух топором. Крошил доспехи, разрубал мечи. Кровь лилась рекой. Экзекуторы падали один за другим. Но их было слишком много.

Я схватил стул и собирался броситься на помощь, но крепкая рука схватила меня за плечо и потащила назад. Дворецкий, старый верный дворецкий, который служил нашей семье всю жизнь.

— Нет, молодой господин! — шипел он мне на ухо. — Ваш отец рискует собой, ради того, чтобы вы жили!

Он тащил меня к задней части дома, туда, где был тайный ход, известный только членам семьи. Я оглянулся через плечо и увидел, как отец выхватил какой-то странный кругляш и разбил его об пол. Прогремел мощный взрыв, разметавший тела экзекуторов в разные стороны. Отца выбросило в коридор, по которому мы бежали, он всё ещё был в сознании. Подняв голову, он подмигнул мне и одними губами прошептал: «Живи».

— Папа! — заорал я, и голос сорвался на крик, полный ужаса и отчаяния.

В следующее мгновение я проснулся и резко вскочил на ноги. Ощущения такие, будто меня окунули в ледяную воду. Сердце колотилось бешено, по лицу текли слёзы, в груди клокотал гнев, такой сильный, что хотелось начать крушить всё вокруг.

Я был на грани нервного срыва. Эмоции захлёстывают, а контроль ускользает. Но главное, я не понимал, почему. Почему чужие воспоминания так терзают меня? Почему я скорблю по погибшему отцу, которого никогда не знал в реальности?

Это было тело другого человека. Это была жизнь другого человека. Я, Александр Сергеевич Ветров; по забавному совпадению так звали и парня, в котором я переродился. Но чёрт возьми! Мне сорок три года, я менеджер среднего звена, и жил в совсем другом времени! В другом, мать его, мире! Но при этом память этого тела вливалась в меня, смешивалась с моими воспоминаниями, становилась частью меня.

И теперь я не мог отделить, где заканчиваюсь я, и где начинается он. Гнев, который я чувствовал, был его гневом или моим? Скорбь по отцу была его скорбью или моей? И что скрывается в сердце Пустоши, о чём собирался рассказать Сергей Сергеевич перед смертью? Нет, о чём собирался рассказать отец? За что его убили? Какую страшную тайну он узнал?

— Кошмары? — услышал я голос Гелиоса.

Я повернулся и увидел, что паладин стоит у окна, вглядываясь в ночную темноту. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне лунного света, рука, как всегда, покоилась на рукояти меча.

— Похоже на то, — хрипло ответил я, вытирая лицо рукавом.

Гелиос обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на понимание и сочувствие одновременно. Ну да, у него жизнь была куда хуже моей. Паладин пережил столько ужасов, что, должно быть, каждый сон погружает его в бездну, полную кошмаров. В следующую секунду взгляд Гелиоса заметался, изучая улицу, и он произнёс ледяным тоном:

— Нам пора валить. Идущие в Бездну уже здесь.

Слова Гелиоса, мягко говоря, мне не понравились. А ещё я ощутил, что метка на моей шее начала едва заметно покалывать. Та самая метка, которую оставил химеролог в подземной лаборатории.