Хозяйка старой пасеки 4 (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 9

— Благотворительность? Браво! — Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. — Ты как всегда щедра, душа моя. — Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. — Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? — Он указал на Герасима.

Кто-то хихикнул.

Нелидов потянул с руки перчатку.

— Сергей Семенович. — Я не повысила голос, но Нелидов замер. — Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.

Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.

К нам приближался исправник.

Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.

— А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.

— После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя — никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.

Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.

Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.

Я улыбнулась.

— Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.

— И нищетой, — ухмыльнулся он.

— Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.

— Однако вы помнили обо мне все эти годы, — самодовольно протянул Заборовский.

— Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.

В толпе загоготали. Заборовский побелел.

— Ах ты шлюха!

Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.

— Господин Заборовский, — раздался холодный голос.

Все стихло. Заборовский обернулся.

— А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!

— Я вижу нарушение общественного порядка. — Он обвел взглядом притихшую толпу. — Вы тоже это видите, господа?

Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.

— Квартальный! Почему не пресек?

— Так я, ваше благородие…

— Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. — Исправник снова повернулся к Заборовскому. — Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. — Его голос стал жестче. — Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.

Заборовский скрежетнул зубами.

— Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.

Он широко улыбнулся исправнику.

— Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?

— Не торопитесь.

В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.

— Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.

— Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, — вскинулся бывший гусар.

— Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.

В толпе зашептались.

— Второе — вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.

Заборовский побелел.

— Но я лишь высказал мнение!

— Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.

— Вы в своем уме? — возмутился Заборовский.

Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:

— Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. — Стрельцов тонко улыбнулся. — Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.

Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.

— Однако, — сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. — Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…

Заборовский опустился на колено.

— Глафира Андреевна, я…

Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.

— Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.

Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.

— Что ж, так тому и быть. Гришин!

Из толпы вывинтился пристав.

— Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… — он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, — … сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.

Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.

— Вы пожалеете об этом!

Стрельцов остался невозмутимым.

Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.

— Глафира Андреевна. — Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. — Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.

5

Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных — там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас — точнее, пару минут назад — передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.

Такой Стрельцов пугал до озноба.

Знаю ли я этого человека на самом деле?

— Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, — приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

— Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.

— Глафира Андреевна будет не одна, — вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. — Поедешь с барыней в управу.