Прекрасная жестокая любовь (ЛП) - Грация Уитни - Страница 2

— Подождите! — я смотрю на него. — Что они делают?

— Они обыскивают твою камеру, Претти. Проверяют, нет ли у тебя чего запрещённого.

— Снова? — Но они уже обыскали мою камеру вчера.

— И что? — он ухмыляется. — Боишься, что что-то найдут?

— Нет…

Я держу голос ровным, но сердце разрывается.

За отломанной вентиляционной решёткой спрятана украденная коллекция банок с краской и кистей. Такой уровень контрабанды может стоить мне минимум четырёх недель в карцере. Может, за первое нарушение будут снисходительны и дадут только две.

— У тебя сегодня колени какие-то слабые, Претти, — говорит Акерман и смотрит на часы. — Наверное, стоило бы их размять, прежде чем показываться начальнику, да?

Я не отвечаю.

Он дергает цепь, заставляя меня опуститься на колени на холодный двор.

— Ползи вперёд, сука, — шипит он. — Я скажу, когда можно будет снова встать.

Я прижимаю ладони к бетону и ползу, как его личный пёс — так, как он и остальные охранники настаивают, будто я должна выглядеть с тех пор, как одна из моих «жертв» была сотрудником закона.

— Быстрее, — тянет он цепь. — У нас нет целого дня, чтобы добраться туда.

Моя крошечная надежда на сегодняшний день рассыпается в прах, но я знаю: не показывать эмоций — единственный шанс. Я отказываюсь дать этому ублюдку или кому-то ещё увидеть, как я ломаюсь.

Акерман поднимает меня на ноги, когда мы остаёмся в двух воротах от служебных покоев начальника.

— На коленях тебе идёт, — улыбается он. — Жаль, что в жизни ты не делала лучших выборов, потому что, похоже, ты как раз мой тип.

Я сдерживаю желание закатить глаза и держу взгляд на желтом кирпичном здании впереди. Оно обрамлено рядами красных роз и зелёных магнолий — место, явно сбившееся с пути к университетскому кампусу и устроившееся в седьмом круге ада.

— Блок C, доклад директору, — в домофон произносит Акерман.

Дверь открывается, и я попадаю в роскошную кремовую гостиную, которую видела уже не раз. Яркие нарциссы и розовые тюльпаны стоят в хрустальных вазах, а картины в блестящих серебряных рамах смотрят на меня сверху вниз.

Начальник — Натаниэл «Нельзя Ему Доверять» Берресс — развалился в плюшевом красном кресле, ноги закинуты, глаза холодны. В привычном тёмно-синем костюме в тонкую полоску он носит недавно присобаченную булавку «Исправления Ведут к Новым Горизонтам». Даже при мягком освещении ясно, что бриллианты — подделка.

— Заключённая Претти, по вызову, сэр, — докладывает Акерман. — Прошу прощения за небольшую задержку.

— Небольшую? — начальник смотрит на него остро. — Ты хочешь сказать, что опоздал на сорок минут?

— Было дело, которое нужно было уладить первым.

— Понятно… — Берресс качает головой. — Я позову тебя, когда закончим.

Акерман исчезает, и я глубоко вздыхаю. В прошлый раз, когда он внезапно вызвал меня, это было, чтобы сообщить, что моя мать выступает по телевизору с промо своей новой книги: «Выросла убийцей: как я перестала винить себя». Честно говоря, я бы предпочла, чтобы он об этом мне не говорил — ведь она никогда не приезжает и не отвечает на звонки; она просто кто-то, кого я когда-то знала.

Кроме того, её предыдущая книга — «Жестокая любовь дочери» — полна непростительных лжи, и мысль об этом ранит.

— Жаль, что я вызывает тебя не при лучших обстоятельствах, — говорит начальник. — У нас сегодня многое, о чём поговорить, и, думаю, тебе не помешает немного светской беседы перед этим.

Нет, прошу, просто скажите, что нужно…

Он встаёт из кресла и подходит к журнальному столику. Достаёт ящик и открывает его — внутри все мои банки с краской и кисти.

— Я приказал одному офицеру конфисковать твои краски со стороны стены во время завтрака, — подмигивает он. — Хорошо, что я всегда присматриваю за тобой, не правда ли?

— Да, сэр, — отвечаю я, хотя это отнюдь не благо.

— Мне нужно, чтобы ты начала новую картину для меня, — он вытаскивает чистый холст из-за дивана. — Моей жене так понравилась последняя, что она не может о ней перестать говорить.

— Без проблем, сэр.

— А ещё мне понадобятся небольшие «натурные» работы для пары хороших моих друзей. Первый хочет картину своих дочерей на облаке с нимбами. Второй — нет, постой… — он подходит ближе и достаёт ключ, чтобы отстегнуть мои оковы. — Сходи за материалами в мой кабинет. Хочу, чтобы ты сначала сделала заметки, прежде чем начнёшь.

— Сейчас же, сэр.

Я спешу по длинному коридору, врываюсь в его кабинет и замедляюсь на несколько секунд, чтобы убедиться, что он не преследует. Затем направляюсь к глубокому морозильному ларю в углу.

Заглянув в запотевшее стекло, понимаю — он, наконец, сделал ошибку. Сегодня он забыл его закрыть.

Я медленно приподнимаю крышку и вижу толстые стопки его слабости: мороженых батончиков Passion Strawberry Ice Cream. (Мороженое «Страстная клубника».) Красивые розовые обёртки хвастаются «настоящей свежей клубникой», в отличие от обработанных, «клубникообразных» уродцев, которые подают в столовой.

Несмотря на все картины, что я ему написала — семьдесят шесть и ещё растёт — он ни разу не предложил мне батончик. Даже когда пожирает их у меня на глазах, он не удосуживается спросить, хочу ли я.

Отчаявшись, я распечатываю один. Смотрю на него секунду — хотелось бы положить обратно — но вместо этого делаю огромный укус.

О, боже.

Сладкое холодное блаженство взрывается на языке, я закрываю глаза. Кусочки клубники кажутся свободой, а сливки — слаще всего, что я пробовала за годы.

Я сдерживаю стон и пытаюсь не расплавиться от восторга.

Съев батончик, распечатываю ещё один и тоже проглатываю. Ладно, ещё один…

Не замечая, как, я уже проглотила целую коробку и не могу остановиться. Мне нужно ещё. Я заслуживаю ещё.

Седьмой батончик застревает в горле, когда по коридору раздаётся тяжёлая поступь.

Чёрт.

Я застываю с половиной укуса во рту, обдумывая варианты: бежать и спрятаться в шкафу, сделать вид, что он специально оставил его открытым, или разрыдаться и умолять не наказывать меня.

— Здравствуйте, Сэйди Претти…

Глубокий и хриплый голос — такой, что пробегает тёплым током по каждому нерву в теле, и уж точно не принадлежащий начальнику тюрьмы — заставляет мой мир остановиться.

— Я долго ждал, чтобы увидеть тебя, — говорит он. — Повернись ко мне.

Я повинуюсь, медленно оборачиваюсь, и челюсть отвисает: передо мной весь портрет этого человека.

Его глаза цвета океана — такие красивые, что художники проводят всю жизнь, пытаясь воспроизвести их на холсте, лишь в итоге довольствуясь дешёвой копией.

Чёрные, как смоль, волосы подстрижены короткими слоями, подчёркивающими идеально вылепленную линию челюсти, и я внезапно ощущаю желание сказать ему, что он самый сексуальный мужчина на планете.

Его губы медленно изгибаются в улыбке, и я почти забываю, где мы находимся.

Я слишком заворожена, чтобы пошевелиться, и чувствую, как мороженое стекает с губ на подбородок.

— Что-то не так там, доктор? — голос начальника доносится по коридору. — Моя любимая заключённая не попыталась сбежать, да?

— Вовсе нет, — отвечает мужчина, не отводя взгляд от моего.

Он идёт ко мне, останавливается слишком близко — итальянская кожа его туфель касается моих пластиковых кроссовок.

Без слов он протягивает руку и двумя пальцами прижимает мою нижнюю губу, мягко подтягивая её вверх, закрывая мой открытый рот.

Дыхание замедляется под его мягким, но властным прикосновением.

Я не помню, когда в последний раз кто-то касался меня так, словно я больше, чем мой приговор. Как будто я всё ещё человек.

Он всё ещё смотрит мне в глаза, его пальцы аккуратно стирают капли мороженого с уголков рта, смывая каждый след моего украденного удовольствия.

— Можно мне это? — спрашивает он тихо.

Я не совсем понимаю, что это, но пусть будет его. Всё.

Улыбаясь, он забирает скомканные обёртки и засовывает их в карман.