Правила волшебной кухни 3 (СИ) - Сапфир Олег - Страница 4

— Леонардо «Пиноло» Валли, — прочитал я. — Благодарю за наводку, обязательно ему позвоню.

Габриэль ещё несколько раз повторил о том, что синьор Леонардо «странный» и «своеобразный», после чего извинился и стал собираться до дому. Я же не откладывая на потом, почти сразу же созвонился с синьором «Пиноло» и назначил встречу на раннее-раннее утро, чтобы успеть до открытия. Сам же телефонный разговор был лаконичным до неприличия.

— Алло? — ответил мне хриплый, невыспавшийся голос.

— Добрый день, это Артуро Маринари. Мне дал ваш контакт Габриэль Греко. Мне нужна консультация по деревянным конструкциям на воде и…

— Утром, — буркнул голос. — В семь. Мастерская в Каннареджо. Найдёшь?

— Найду, — и связь прервалась.

То есть этот человек по прозвищу «Сосновая Шишка» дал добро сразу же, даже не уточняя кто я такой и чего хочу. И договориться с «лучшим краснодеревщиком Венеции» оказалось весьма просто. Или это произнесённое вслух имя Греко так сыграло?

Короче! Так или иначе, а следующим утром в означенный час я уже спешил в его мастерскую.

Леонардо обосновался на самом севере района Каннареджо, и это подразумевало то, что сегодня мне пришлось проплыть всю Венецию насквозь. Из аномального Дорсодуро, через деловой Сан-Поло, мимо туристического Сан-Марко, вдоль спокойного и максимально «обычного» Кастелло и наконец в Каннареджо, в район, который многие считали сонным и провинциальным, но который при этом таил в себе саму душу Венеции — десятки маленьких миленьких мастерских, лавок старьёвщиков и тратторий «для своих». То есть тех самых, до которых не добирались туристы.

Тут же я впервые узнал, что в городе разбит настоящий парк, ведь его обиталище находилось буквально по соседству. А сама мастерская — невозможно милый двухэтажный домик с широкими «лупастыми» окнами и ярко-зелёными ставнями.

Причём улочки на этом отшибе были столь тихими, что я было грешным делом подумал — а не угодил я в аномалию? Широко, безлюдно, тихо, но всё так же атмосферно, как и в любом месте старой Венеции. Однако тишина здесь была какой-то другой и мне не особенно привычной. Не гнетущей, как в Дорсодуро по ночам, а умиротворяющей и почти деревенской. Слышно было лишь бормотание воды в канале, далёкий крик чаек и звуки работающего телека в открытом настежь окне. А ещё эти бельевые верёвки с чьими-то застиранными труханами! Ну милота же!

— Добрый день! — крикнул я приличия ради, зашёл внутрь мастерской и прямо с порога: — Ой…

Прямо с порога чуть было не врезался в деревянную куклу, свисающую на ниточках с потолка. Взгляд вправо, взгляд влево — такие же куклы. Пиноккио. Вся лавка была буквально завалена всевозможными Пиноккио: деревянные длинноносые пацаны сидели на полках, висели на стенах и смотрели на меня с потолочных балок. Они сидели, лежали, стояли и свисали. Кто-то под стеклом, кто-то в целлофановом пакете, а кто-то, видимо, из провинившихся, выглядывал из холщового мешка.

Сами куклы тоже будоражили воображение. Вот классический Пиноккио, в коротких штанишках с подтяжками, вот Пиноккио-байкер, вот Пиноккио в деловом бизнес-костюме, вот Пиноккио-аристократ, вот Пиноккио-доктор, а вот…

— Привет, — я чуть поклонился коллеге, Пиноккио-повару в белом колпаке и с поварёшкой в руках.

А в центре всего этого кукольного хаоса за верстаком сидел сам мастер. Коренастый мужчина лет так-эдак шестидесяти, с пигментными пятнами на лысине, в очках и с такими руками… не знаю, как именно это объяснить, но это были руки плотника. Грубые, умелые и даже издалека пахнущие лаком и свежей древесной стружкой.

Леонардо до сих пор не заметил меня и продолжал работать. Склонившись над очередным Пиноккио, он старательно вырезал по нему ножом и приговаривал:

— … сделаем тебе ботиночки, будешь самым модным. А чтобы жизнь нескучная была, я тебе потом татуировку выжгу. «За Каннареджо и двор стреляю в упор», — он говорил с куклой так, как будто та была живой. В голосе нежность, смешанная с лёгким безумием, хотя-я-я-я… уж не я ли только недавно поборол в себе привычку разговаривать с утками? Причём… ну… с не очень-то живыми утками, если начистоту. Всем моим собеседникам голову по щёки оттяпали и уже даже ощипали, но я не видел в этом повода молчать. Так что ладно.

— Кхм-кхм! — я прокашлялся как мог громко, чтобы привлечь внимание.

— О! — воскликнул он, отложил недоделанную игрушку и прыснул мне навстречу. — Синьор, по глазам вижу, что вы мечтатель! Вам необходим Пиноккио! И это не вопрос синьор…

— Да я…

— Вопрос лишь в том, какой именно Пиноккио вам нужен. Дайте-ка угадаю. Хм-м-м-м… хотите рокера? Или Пиноккио-первооткрывателя с компасом и картой? Или вон того, в цилиндре с тросточкой? А хотите, — Леонардо воровато оглянулся. — Хотите, провожу вас в комнату с Пиноккио… м-м-м… «18+»?

Так… мужик странный. А мне, признаться, и без него уже хватает странных персонажей в окружении. Я ведь с домовым дружу, а за рыбой гоняю к парню, у которого тунец на саксофоне играет.

— Прошу прощения, но мне не нужны игрушки. Я звонил вам вчера, может помните? Артуро Маринари.

— Ах да! Точно-точно! Ну и что же вы хотите, Артуро Маринари?

Каков вопрос — таков ответ. Не мудрствуя лукаво, я объяснил что хочу: небольшие, лёгкие, но при этом прочные деревянные пристройки к стенам зданий, выходящих на канал. Что-то типа балконов-причалов, только сильно ниже. Чтобы гондольеры могли подплыть к ним вплотную и не высаживая туристов на берег взять всё, что их душе угодно. И да! Чтобы при этом никаких Пиноккио.

И чем дольше синьор Валли выслушивал мою затею, тем реже улыбался. А под конец передо мной стоял мрачный задумчивый старик — совершенно не тот, что встретил меня в лавке буквально минуту назад. Он смотрел куда-то поверх моей головы, будто бы в уме уже рисуя чертежи.

— Ах-ха-ха-ха! — в какой-то момент засмеялся Лео. — Безумие! Полное и беспросветное! — заявил он. — Вообразить невозможно. Дерево и Венецианская влага? Ты хоть представляешь, что такое постоянная сырость, ночной аномальный конденсат и соль от брызг? Дерево будет разбухать и гнить. А крепления? Прости, к чему? Стены Венеции живут и дышат! У них есть настроение! Предполагай, не предполагай, в итоге всё будет именно так, как они захотят! А нагрузка? Вес сотрудников и оборудования? Это невозможно, синьор Маринари!

Что ж. Признаться, я даже немножечко обрадовался. Не потому, что моя затея «невозможна», что на мой скромный взгляд вовсе не так. А потому, что не придётся иметь дел с этим шальным кукольником.

— Что ж, — тут я пожал плечами. — Раз так, то я, пожалуй, пойду, — а тут сделал шаг к выходу, осторожно огибая свисающего с потолка Пиноккио-космонавта в костюмчике из фольги.

— Э-э-э… Куда?

— Ну… туда, — я указал на дверь. — Сперва. А потом искать другого мастера.

— Какого другого⁈ — возмутился Леонардо. — Я же сказал, что это невозможно!

— Сказали. Но я бы хотел убедиться и выслушать несколько мнений.

— Да каких ещё, к чёрту, мнений⁈ Я же сказал «невозможно»! Во-первых, — почесал затылок Пинолло. — А во-вторых, я уже принял заказ.

— Простите?

— Прощаю.

Стоим мы значит, и смотрим друг на другу, а вокруг Пиноккио висят.

— Ни черта не понимаю, — признался я.

— Я принял заказ. С того самого момента как ты переступил порог и решил поведать мне об этой сумасшедшей идее, синьор Маринари, ты стал моим клиентом. Ты эту идею родил, и выносил, и отказываться от неё теперь всё что равно что… всё равно что Пиноккио выбросить!

— Так ведь невозможно, — прошептал я, окончательно отчаявшись что-либо понять.

— Ну да! — кивнул Леонардо. — Невозможно! Но я сделаю. Взялся ведь.

«Тише, Артур, тише», — успокоил я сам себя. И тут же вспомнил, что Венеция держится на трёх китах: на воде, на туристах и на откровенном, ничем не замутнённом бреде.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда, если нетрудно, давайте прикинем по деньгам. Во сколько мне встанет стройка.

— Момент!