Любить зверя (СИ) - Володина Таня - Страница 23

А уж секс и подавно.

Все табу можно выбросить на помойку.

Просто кое-кто решил перестраховаться, чтобы защитить своих женщин от рискованных родов, а потомство — от генных болезней и опасных мутаций. Кое-кто — это люди, носившие в своих генах память о давно исчезнувших предках. Чуть более весомую память, чем у остальных. Я насчитала семерых таких людей: я, Элл, Ион, мой отец из мухоборского леса, их отец с побережья Ладоги, их мама, погибшая в родах, а так же их дедушка или бабушка — от кого-то же девочка из детдома унаследовала характерную внешность.

Семеро! Ещё недавно я понятия не имела о том, что у меня такая большая «семья». Из нас точно были живы трое: я, Элл и его брат. Точно умерла их мама. А вот живы ли наши отцы и родители их матери — этого я не знала. Возможно, знал Элл. Он не ответил на вопрос, знаком ли он с биологическим отцом. Не исключено, что он встречался с ним во время лесных странствий. Может быть, Элл встречал и моего отца!

Мы могли бы наплевать на табу.

Мы могли бы рискнуть.

Эта мысль жалила мозг, как осколок с острыми краями. Я постоянно об этом думала. Даже во время секса с Марком. Он чувствовал, что со мной что-то не так. Один раз я расплакалась, пока он трахал меня. Он нашёл силы остановиться, начал целовать мои щёки:

— Что с тобой, Ульяна? Я сделал тебе больно? Ты так изменилась… — большими пальцами он вытирал мне слёзы. — Я не знаю, что с тобой происходит. Расскажи мне, любимая, я всё пойму.

— Ты не поймёшь, — вырвалось у меня.

— Да, возможно, — согласился он. — Мои родители живы, я вырос в полной семье…

— Не в этом дело.

Дело в том, что я смертельно тоскую по другому мужчине.

Марк возразил:

— Потерять мать и чуть не потерять бабушку, единственного родного человека, — тяжёлое испытание. Неудивительно, что у тебя стресс. Давай обратимся к психологу. Хочешь, я пойду вместе с тобой?

— Не хочу, — я села на кровати и натянула на колени ночную рубашку. — Психолог мне не поможет.

— А что поможет? — Марк отвёл растрепавшиеся волосы с моего лица.

По качеству они были похожи на жёсткую гриву Элла. Иногда я специально трогала их, вспоминая, как заплетала косички викинга.

— Марк, ты что, не понимаешь, что я порчу тебе жизнь?

— Мне? — удивился он. — Нет.

— Я делаю тебя несчастным.

— Это не так. Если я выгляжу несчастным, то только потому, что переживаю за тебя. Когда ты счастлива, счастлив и я.

Он говорил абсолютно искренне, я ему верила.

— Я не могу родить тебе ребёнка. Ты когда-нибудь думал об усыновлении?

— Думал, — признался он. — Я вообще часто об этом думаю.

— И что?

— Я понял, что какой-то абстрактный ребёнок мне не нужен. Я хочу ребёнка от тебя, а если не получится — что ж, значит, не судьба. Мы не всегда получаем то, о чём мечтаем. Злиться, ломать наши жизни, разводиться я не хочу и не буду. Я люблю тебя. Я на всё пойду ради тебя — на преступление, на убийство, на смерть. Самое страшное в этой жизни — потерять тебя… — он прижал меня к себе, обжигая горячим шёпотом.

Сила его чувств пугала и завораживала, но теперь я лучше понимала её механизм. Возможно, его непреодолимая страсть — всего лишь тяга к генетическому разнообразию. Нечто вроде ксенофилии. Если бы у меня были тентакли, он бы и это принял с восторгом.

Бедный Марк. Бедная я. Мы попали в ловушку влечения к тому, кто не мог сделать нас счастливыми.

Но я хотя бы Марка не бросала.

***

Шла неделя за неделей, но ничего не менялось. Мы никуда не уехали из Мухобора, потому что я боялась оставить бабулю одну, а переезжать с нами она отказывалась. Вопросы про приёмного ребёнка тоже больше не поднимались: на самом деле ни Марк, ни я не хотели никого усыновлять. Мы были отъявленными эгоистами. Марк хотел лишь меня, а я хотела Элла.

Я валялась в кровати в пижаме, нечёсаная и не завтракавшая, когда в дверь постучали. Без стеснения я прошлёпала в прихожую и распахнула дверь. Меня не волновало, что кто-то увидит меня не при параде. На пороге стоял профессор Калач — такой же встрёпанный и неряшливый, как обычно. Мы отлично смотрелись вместе: как два бомжа, только глаза у него горели от любви к науке, а мои были потухшими.

Моя любовь пропала в лесу.

Антон протянул мне конверт:

— Держи. Это ответ из лаборатории. Помнишь, ты сдавала анализ?

Ещё бы не помнить. Я покрутила конверт в руках. Он не был вскрыт.

— А ты не читал?

— Нет. Сочтёшь нужным, сама покажешь.

Я оценила его деликатность.

— Хочешь кофе?

— Как-нибудь в другой раз, — ответил он и быстрым шагом направился к конюшне, где раскапывал самую прекрасную в мире неандертальскую стоянку.

Я прошла на кухню и включила кофеварку.

Разорвала конверт.

«5%»

Пять процентов! Я начала хохотать. Всего на один процент больше, чем у нормальных людей. И этот лишний процент превратил мою жизнь в трагедию.

Я-то думала, там будет хотя бы пятнадцать процентов. Тогда бы я сказала себе: «Вот видишь, Ульяна Зайцева, в замужестве Горская, ты настоящий клинический урод! Поэтому тебе не везет с оргазмами, зачатием и любовью. Во всём виноваты грёбаные неандертальцы!» А теперь мне некого было винить.

Я пробежала глазами остальные строчки. Оказывается, Антон попросил определить ещё и национальность. Во мне было намешано много кровей: русские, норвежцы, финны и немного белорусов. Вот! Буду винить белорусов. Прошлись тут как Мамай, оставили в наших генах свои следы! Почти десять процентов.

Истерический смех перешёл в рыдания.

В дверь снова постучали.

Я рывком её открыла. За ней стояла Зоя в курточке, бриджах и жокейских сапогах. Судя по прикиду и резкому запаху (для меня резкому), она только что слезла с лошади.

— Я думала, это Антон… — пробормотала я, вытирая слёзы.

— Это он меня к тебе послал, — ответила Зоя и без приглашения зашла в дом. — Сказал, что ты грустная, а я знаю, как это исправить. Давай умывайся, снимай пижаму, надевай спортивные штаны и пойдём на урок.

— Какой урок?

— Верховой езды.

— Я не хочу.

— А тебя никто и не спрашивает.

Мы уставились друг на друга, пытаясь взглядами продемонстрировать непреклонность. Я сдалась первой, потому что после потери Элла превратилась в жалкую размазню. А Зоя была взрослой и сильной тёткой. Марк считал, что у неё стальные яйца. Признав поражение, я поплелась в ванную.

Зоя сказала:

— Вот и умничка. Верховая езда отлично лечит женские неврозы. Массирует нижнюю чакру, так сказать. — Она прошла на кухню. — А чем тут так приятно пахнет? Кофе? Ты не против, если я наполню свой термос? Люблю выпить кофейка на свежем воздухе и выкурить сигаретку.

В манеже Зоя познакомила меня с Громом — большим чёрным конём. Я его немного испугалась, он тоже не выразил особой симпатии. Косился карим глазом, прядал ушами. А потом понюхал меня, пофыркал и взял кусок рафинада из моей ладони.

— Он умный и послушный конь, — сказала Зоя, гладя его по морде. — Я думаю, вы поладите.

— Такой чёрный, — прошептала я, прикасаясь к блестящей шерсти.

— Вороной, — поправила Зоя.

— Как у третьего всадника апокалипсиса?

Зоя фыркнула с тем же выражением, что и Гром:

— А что он олицетворял? Чуму?

— Нет, голод.

— Ну голод нам точно не грозит.

— Речь может идти не только о физическом голоде, но и о духовном, — ответила я, вспомнив, как мы разбирали на занятиях этот текст.

Или сексуальном. Голод бывает разным — тактильным, эмоциональным, любовным. Я чувствовала себя не просто голодной, а умирающей от голода.

Мой личный апокалипсис.

Скорей бы прискакал всадник на бледном коне, и всё закончилось.

— Ладно, — Зоя похлопала меня по плечу, — хватит болтать. Вот стремя, в него вставляется нога.

Через два часа, когда я свалилась с Грома, как мешок с навозом, она подхватила меня, поставила вертикально и удовлетворённо заметила:

— Ну вот, я же говорила, что ты ловкая. Жду тебя завтра в десять утра на второй урок. И не вздумай прогулять! Я приду за тобой и, если понадобится, притащу в манеж силком.