Любить зверя (СИ) - Володина Таня - Страница 8

— Они выжили?

— Угу.

— Тогда иди за инструментами и начнём.

Он глянул на меня:

— А почему ты не хочешь отвезти его в больницу?

— Долго объяснять.

— Кто он?

— Не знаю.

— А кто в него стрелял?

— Никому не расскажешь?

— Уля, я же тебе вчера доверился.

— Да, верно, — согласилась я. — В него стрелял Костя Треф. Он считает, что это бабай.

— Вот дебил! — вырвалось у Димы.

— Он вчера с охотниками шёл по его следу, а этот мужик спрятался за моей машиной. Я собиралась позвонить в скорую, но он сломал мой телефон. Явно не хотел в больницу. Я так поняла, он от кого-то скрывается или чего-то сильно боится. Может, беглый зэк? Тут есть поблизости зоны? Или лесной маньяк. Короче, тёмная история. На нём не было даже трусов, когда я его нашла.

— Да не зэк это, — сказал Дима. — Видишь, какая бородища и волосы? Не один год отращивал.

— А кто тогда?

— Старовер, скорее всего. Или монах-отшельник, который дал обет жить без благ цивилизации. В нашей глуши такого добра навалом — и деревни старообрядческие, и монашеские скиты. Я сам не видел, но в газете читал. У нас даже языческое капище есть, молодежь там собирается — танцуют, бухают, трахаются.

— Об этом тоже в газете написано?

— Нет, я был на капище — там полно презиков валяется и пустых бутылок. Сначала загадят живую природу, а потом жалуются… — Дима бурчал, а сам передвигал раскладной обеденный стол к лампочке, свисавшей с потолка. — Найди побольше светильников и ламп. Мне нужен свет, много света. Нагрей воды и принеси чистые полотенца. Спирт или водка в доме есть? А я пойду за инструментами. Посмотрим, что можно сделать с твоим подобранцем.

Он ускакал на работу, где у него в офисе хранились все принадлежности, а я занялась кипячением воды. Пока бегала к колодцу, искала в буфете водку и выбирала полотенца, периодически возвращалась к подобранцу и склонялась над ним — проверить, дышит или нет. Он дышал всё так же — тяжело, поверхностно, быстро.

— Кто же ты? — я убрала с горячего лба прилипшие пряди волос. — Неужели и правда монах? А почему без рясы? Или дал зарок жить голым и босым, питаясь шишками? Какие грехи искупаешь, красавчик?

Рваная ссадина на скуле, которую я вчера намазала зелёнкой, начала затягиваться. Я коснулась её пальцами и почувствовала подсохшую корочку. Это радовало. Если нам удастся вытащить пулю, мужик поправится. Обязательно поправится! Такой молодой и красивый… Я не могла отвести от него глаз, он меня завораживал. Пальцы сами собой переместились на его щёку, провели линию вдоль кромки бороды и остановились на губах — полных и чувственных. Я не удержалась от соблазна и очертила их контур указательным пальцем. Как природа могла создать такое совершенство?

Не совершенство в нынешнем понимании красоты, — тонкие черты лица, изящество линий, холёная стильность, — а первозданная гармония, нечто глубинное, природное, древнее. Брутальность высшей пробы. Это можно лишь почувствовать, но не описать.

Дима вернулся на велике. Привёз сумку с хирургическими инструментами, капельницу, кучу лекарств.

— Для людей подойдёт? — спросила я.

— Так ведь люди тоже животные, — обронил Дима, а я не поняла, шутит он или говорит всерьёз.

Поднатужившись, мы переложили раненого на стол и приступили к операции. Хотелось зажмуриться и убежать, но я прикусила губу и всячески помогала Диме — подавала инструменты, промокала кровь, держала лоток с грязными тампонами. Через десять минут сосредоточенного пыхтения Дима достал щипцами сплющенную пулю:

— Вот она! — гордо объявил он. — Сейчас обработаю канал и зашью дырку. Ничего важного не задето, насколько я могу судить. Следи, чтобы он не проснулся.

Я передвинулась к голове незнакомца и промокнула его лицо влажным махровым полотенцем. Мужчина находился без сознания, но мне казалось, что ему нестерпимо больно. Губы запеклись от жара, между бровями прорезалась морщинка. Я ощущала его боль, словно свою, и это было очень странно. Возможно, так матери ощущают боль своих детей.

— Всё готово, — сказал Дима, складывая в лоток иглу и пинцет. — Сейчас переложим его на диван, и я поставлю капельницу. Потом мне надо будет уйти, а тебе придётся с ним посидеть.

— Я посижу.

Он кивнул, стаскивая с лица медицинскую маску:

— А я зайду вечером. Надеюсь, к тому времени он очнётся.

— Спасибо тебе большое, — я не знала, как выразить свою благодарность. — Ты его спас.

— Это ты его спасла, — возразил Дима, собирая сумку.

— В любом случае спасибо. И… не говори никому про него, ладно? Он не хотел огласки.

— Не скажу, — заверил Дима и подмигнул: — Это будет наша тайна.

Когда он ушёл, я прибралась в комнате и подтащила кресло к дивану. Забралась в него с ногами и наконец-то расслабилась. Какое беспокойное утро! Наблюдая за тем, как медленно капает лекарство в капельнице, я позвонила в больницу. Узнала о состоянии бабушки (никаких изменений, к сожалению) и предупредила, что сегодня не приду. Потом набрала Марка. Сказала, что люблю его больше всех на свете. Он рассмеялся своим глубоким бархатным голосом и ответил, что хотел бы услышать это признание ещё раз, — дома, вечером, в постели.

На душе потеплело. Как же мне повезло с мужем!

Незнакомец всё ещё не приходил в сознание, но его дыхание выровнялось, а температура понизилась. Градусником я не пользовалась, потому что он и правда мог быть сломан, — ну не бывает у людей сорок два градуса! — но ладони своей доверяла. Для надёжности приложилась ко лбу губами и замерла, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах. К своему стыду, я чувствовала только одно желание — поцеловать что-нибудь ещё. Его щёку или губы. Об остальном я старалась не думать, полный бред…

Я зашла в интернет и поискала информацию о скитах и староверах в нашей местности. Дима не соврал, такие тут водились. Никто точно не знал, где они находятся, но, по рассказам стариков, километрах в тридцати от Мухобора располагалась деревня староверов. Якобы люди бежали в леса после раскола русской православной церкви ещё в семнадцатом веке. С тех пор они там и жили уединённой общиной — без связи с внешним миром, по своим строгим правилам, очень закрыто. Женились только на своих, рожали в лесу, умирали в лесу. Я поёжилась. Наверное, выродились подчистую за триста лет кровосмешения.

А вот монахи-отшельники могли быть и современными. На Севере монастырей много, некоторые братья предпочитали жить обособленно. Кое-кто давал обеты — например, обет молчания…

Отвлёкшись от чтения, я увидела зелёные глаза, которые внимательно меня рассматривали из-под светлых пушистых ресниц.

— Привет, — вырвалось у меня. — Как ты себя чувствуешь?

Он ничего не ответил. И даже хуже — я не прочитала в его гипнотических глазах ни единой мысли. Необычное ощущение, как будто разговариваешь с глухим. Может, он знал только церковнославянский? Божий праведник мой прекрасный, свете тихий моей души, как говорила великая русская поэтесса.

Я подошла к нему и уже привычно коснулась горячей щеки костяшками пальцев. Он резко отдёрнул голову, словно моё прикосновение было ему противно.

Обидно!

Я сдержанно сказала:

— Мы с Димой Истоминым… Это мой друг, он ветеринар… Короче, мы вытащили пулю из твоего живота. Вроде там ничего не задето, жить будешь. А дырка в плече чистая, затягивается потихоньку.

Он рывком сел на диване и спустил ноги на пол. Игла выскользнула из вены, на сгибе локтя появилась кровь. Вот же неугомонный кадр!

— Стоп-стоп-стоп! — я наклонилась и схватила его за плечи. — Куда это ты собрался? Ты забыл, что у тебя нога сломана? Ты никуда не сможешь уйти.

Он откинулся на спинку дивана — но не потому, что передумал бежать, а чтобы я перестала его удерживать. Медленно выдохнул сквозь зубы. Ему явно не нравилось, что я его трогала. Он этого не сказал, но я и без слов почувствовала, считала язык тела. Обычно мужчины от меня не отшатывались с такой нескрываемой антипатией.