Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 27

— Прими чувства, — поет она.

— Даже если бы они у меня были, — говорю я, приглушенным подушкой голосом. — Ничего бы не получилось. Он хочет остаться здесь. Я хочу уехать.

Я чувствую, как Лейла встает и заглядывает под подушку. Она совсем не выглядит обеспокоенной. Вместо этого у нее понимающий взгляд на лице.

— Многое может произойти между сегодняшним днем и тем, как мы уедем. Она кружится по комнате. Много “что если, может быть, и возможно”.

Она останавливается и прижимает руку к сердцу. Сумерки бросают на нее оттенки оранжевого и розового, и она выглядит неземной в мягком сиянии. Как будто она одной ногой в загробной жизни, а другой здесь.

— Чувства дают тебе надежду, Салама — Она улыбается — Не думаешь ли ты, что нам сейчас не помешает немного этого?

Киваю.

— Итак, — ее голубые глаза светятся. — Он тебе нравится?

Я играю с краем своего свитера.

— Обстоятельства не совсем кричат о романтике, Лейла!

Она щелкает меня по носу.

— Ау! Зачем ты это сделала?

— Что я сказала? — требует она. — Я сказала, чувства дают тебе надежду. Нет ничего плохого в том, чтобы найти утешение среди того, что происходит, Салама.

Я потираю нос.

— Скажем, что он мне нравится. У нас ограниченный выбор. Куда бы мы пошли, Лейла? Прогуляться по разрушенному рынку? Или, может, выйти за пределы Старого Хомса, увернуться от пуль к реке Оронт и устроить пикник на ее берегу? Плюс, у нас нет сопровождающего! Моих родителей и Хамзы здесь нет.

Она закусывает губу, прежде чем рассмеяться.

— Сопровождающий!

— Что? — возмущенно говорю я.

Она вытирает глаза, все еще посмеиваясь.

— Ничего. Ты такая милая, — она садится рядом со мной, поджав под себя ноги, и говорит: — Расскажи мне о нем побольше.

Я ерзаю под ее взглядом.

— Он... честен. Во всем. В его мыслях, его выражениях. Он добрый. Это редкая доброта, Лейла. Я уверена, что он все еще видит сны. Может быть, он единственный во всем этом городе, кто все еще видит сны по ночам. И когда он смотрит на меня, я чувствую... я чувствую, что меня видят, и есть... есть крошечный кусочек надежды.

Она усмехается и берет меня за руку.

— Вот это, — шепчет она. — Я хочу, чтобы ты держалась за это. Что бы ни случилось, помни, что этот мир — это больше, чем агония, которую он в себе содержит. У нас может быть счастье, Салама. Может, оно не будет в формате печенья, но мы соберем осколки и восстановим его.

Мое израненное сердце сжимается.

— Салама, — продолжает она, и ее хватка становится крепче. — Ты заслуживаешь быть счастливой. Ты заслуживаешь быть счастливой здесь. Потому что если ты не попробуешь этого в Сирии, то не попробуешь и в Германии. Поездка в Европу не решит твоих проблем.

Я замолкаю. Я никогда раньше об этом не думала.

— Пообещай мне, что будешь искать радость, — она грустно улыбается. — Так воспоминания слаще.

В ее словах кроется механизм преодоления, который она использовала с тех пор, как Хамзу забрали. Что она встретила любовь всей своей жизни, когда они были детьми, и прожила с ним всю жизнь. Что воспоминания о нем — это то, что держит ее в вертикальном положении, иначе она бы сломалась от боли.

— Я... я обещаю, — говорю, слова тяжело читаются у меня на языке.

Когда солнце садится, я укладываю Лейлу на диван, крепко закутывая ее в одеяло, чтобы не холод не пробрал. Через пару минут она засыпает, улыбаясь мне, а мои руки падают на ее выпирающий живот. Моя племянница с другой стороны, и если я достаточно сосредоточусь, то смогу представить, как она прижимает свои крошечные ладошки к плаценте прямо под моей. Сейчас, когда Лейла находится в третьем триместре, мозг и нейронное развитие малышки Саламы идут полным ходом, но, без сомнения, из-за недоедания и недостаточного веса, как у Лейлы, ее почки будут затронуты. Малышка Салама не переживет суровую зиму в Хомсе. Я молча проклинаю себя за три месяца сомнений, стоит ли нам уезжать. Как я могла быть такой эгоистичной?

Нет.

Как мы дошли до этого?

Лейла тихонько храпит, и я молча скорблю. Несмотря на то, что я здесь, она одна. Как будто это было вчера: Лейла и Хамза возвращаются из медового месяца, их глаза сияют, как фонарики Рамадана.

Лейла положила голову на плечо Хамзы, когда они сидели на балконе в нашем доме. Его лицо стало темно-розовым, но он выглядел довольным собой.

Я была в гостиной, наблюдая за тем, как они обмениваются интимными секретами, которые могли услышать только мои ромашки в горшках.

Лейла поймала мой взгляд и помахала мне, ее каштановые волосы упали ей на плечи. Хамза тут же откинул их назад, чтобы он мог смотреть на нее.

— Вы двое выглядели глубоко погруженными в разговор, — сказала я, улыбаясь и выходя на балкон. Теплый утренний бриз был желанным после месяцев зимы. — Не хотела вас беспокоить.

Они в унисон покачали головами.

— Беспокоить нас? — Лейла рассмеялась и притянула меня к себе. — Моя сестра никогда не беспокоит.

— Тогда расскажи мне о Мертвом море, — сказала я, вклиниваясь между ними. Хамза бросил на меня раздраженный взгляд. Он отодвинулся к краю, но продолжал держать Лейлу за руку, их пальцы переплелись прямо передо мной.

— Очень соленое, — тут же заявила Лейла.

— Зудящее немного подгорелое, — сказал Хамза, и Лейла рассмеялась.

—Да, кто-то слишком долго оставался в воде.

— Я плавал! В воде! Без всяких усилий! Конечно, мне пришлось остаться.

— Все смотрели на нас, потому что Хамза вел себя так, будто никогда раньше не видел моря, — прошептала Лейла мне на ухо. — Мне пришлось притвориться, что я его не знаю. Это было так неловко.

Я рассмеялась, и Хамза закатил глаза.

— Если ты собираешься вести себя так на моих художественных выставках, — громко сказала Лейла. — Тебя не будут приглашать.

Хамза поднес ее руку к губам, поцеловав ее костяшки пальцев, и я недоверчиво уставилась на него. Я сидела прямо там, но он смотрел только на Лейлу.

— Я буду намного хуже, моя любовь, — тихо сказал он. — Если ты думаешь, что я буду чем-то иным, кроме невероятной гордости и очень громкого показа тебя всем, то подумай еще раз.

Лейла покраснела, но она сияла.

— О, Салама, — она покачала головой. — Что я буду с ним делать.

Я вздыхаю и иду в свою комнату, выталкивая из головы ту мечтательную девушку, которая не выжила. Траур по ней мне не поможет. Он не накормит меня и не вытащит из Сирии.

Хауф уже прислонился к окну в моей комнате, куря. Его голова отвернута от меня, и я игнорирую его, встав на колени перед комодом, чтобы открыть последний ящик. Под старой одеждой в дальнем правом углу спрятано золото Лейлы и остальные деньги, которые у нас есть. Я достаю пятьсот долларов и выбираю одно ожерелье, откладывая его в сторону. Хамза подарил его ей в день их Аль-Фатихи. Это толстая, сложная веревка, и она кажется тяжелой в моих руках. Комок встает у меня в горле, и я засовываю ожерелье обратно, прежде чем польются слезы.

— Ты хорошо поработала сегодня, — бормочет Хауф и выпускает облако дыма. — Все прошло гораздо лучше, чем я думал. У тебя больше нет причин оставаться здесь и позволять своим окровавленным рукам исцелять больных.

Я хватаюсь за уши, качаю головой и сосредотачиваюсь на словах Лейлы, обращенных ко мне. Надежда. Обретение любви и счастья за пределами страданий.

Хауф закатывает глаза.

— Если это приведет тебя на ту лодку, можешь верить в единорогов, мне все равно, Салама, но надежда? Давай будем реалистами, — он сгибает палец, подзывая меня к себе, и я подчиняюсь. — Выгляни наружу.

Город окрашен в черный цвет под серым сбитым небом. Лунный свет заперт за сгустившимися облаками, так же как мы заперты в Старом Хомсе, не имея возможности пройти сквозь них. Здания перед моим окном — призраки, ни в одном из них не мерцает пламя. Если я закрою глаза и позволю своему слуху взять верх, я смогу уловить приглушенные голоса людей, протестующих в других районах. Они не останавливались ни на одну ночь, и с годовщиной восстания, которая будет через месяц, их дух только крепнет.