Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 38

— Хорошо. Принеси деньги, иначе лодки не будет.

Скрежещу зубами.

— Я знаю, — но прежде чем я успеваю спросить о Самаре, он качает головой и уходит. Мой желудок начинает подташнивать, и я прячусь в своей кладовой с лекарствами, пока не понадоблюсь доктору Зиаду.

Думаю о лодке, и во мне нарастает предвкушение, пальцы покалывают от обещания безопасности. Чтобы Лейла наконец смогла спать в спальне, которая не напоминает ей о ее заключенном муже. Где малышка Салама сделает свои первые шаги в доме, наполненном цветами и ароматом свежеиспеченного фатайера39.

Мои мечты рассеиваются от быстрого стука в дверь кладовой.

Кенан улыбается.

— Привет.

— Привет.

— Доктор Зиад ищет тебя.

Я вскакиваю на ноги. Доктор Зиад в своем кабинете, и когда вхожу, он встает.

— Салама, — его лицо бледное, выражение искажено молчаливой болью.

Я тут же начинаю нервничать.

— Что?

Доктор Зиад смотрит на Кенана.

— Можете дать нам минутку?

Кенан смотрит на меня, прежде чем медленно кивнуть и закрыть за собой дверь.

Доктор Зиад кладет руки на стол.

— Я не собираюсь приукрашивать это, Салама, потому что это несправедливо по отношению к тебе, и ты имеешь право знать, — он делает глубокий вдох, и я начинаю дрожать. — Один из солдат Свободной Сирийской Армии был здесь с информацией о задержанных в военных следственных изоляторах. С информацией о тех, кто жив. Твой брат в списке.

У меня перехватывает дыхание.

Доктор Зиад массирует лоб, его глаза блестят от слез.

— Он жив, но твой отец умер.

Я оторвана от своего тела, мой рот произносит голосом, который я не узнаю:

— Где он?

Глаза доктора Зиада не встречаются с моими.

— Тюрьма Седная.

Пол разваливается, и я качаюсь, прежде чем схватиться за ручку двери. Тюрьма Седная — одно из самых жестоких мест заключения в Сирии. Расположена недалеко от Дамаска — в двух часах езды от Хомса. Это место хуже смертного приговора. Заключенные там сложены друг на друга в камерах, слишком маленьких, чтобы дышать.

— Мне жаль, Салама, — шепчет он. — Мне так жаль. Пожалуйста, позаботься о себе...

— Мне нужно идти, — прерываю я, распахивая дверь и выбегая. Мои ноги ускоряют шаг, пока я не оказываюсь снаружи и не падаю на ступеньки больницы. Мое дыхание становится тяжелым.

— Салама! — раздается голос, и я оглядываюсь назад, чтобы увидеть Кенана, стоящего наверху ступенек. — Боже мой, ты дрожишь.

Он снимает куртку и накидывает ее мне на плечи, прежде чем сесть рядом со мной. Я закрываю глаза, вдыхая ее лимонный запах, молясь, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть тьму на место. Проходят минуты или часы, я не знаю, но он остается рядом со мной на сломанных ступеньках, ожидая.

Он не спрашивает, но мне нужно сформулировать слова. Мне нужно кому-то сказать. Слова должны вырваться, прежде чем они затопят меня.

— Мой брат, — хрипло начинаю я. — Хамза. Когда его арестовали вместе с Бабой... Лейла и я — мы думали, что они оба умерли. Мы хотели в это верить. Но Хамза все еще жив.

Я слышу, как Кенан резко вздыхает.

Хамза жив прямо сейчас, его пытают, пока я на улице, планирую сбежать из Сирии. Мои руки трясутся, и я хватаюсь за голову, пытаясь успокоиться.

— Жасмин, — бормочу я. — Чай из его листьев облегчает боли в теле и помогает при тревоге. Жасмин. Жасмин. Жасмин.

В глубине души я знаю, что нам все равно придется уехать, иначе нас с Лейлой ждет та же участь, что и Хамзу. Я знаю это. Знаю. Но…

Я вздергиваю подбородок. Лейла. Это слишком большой секрет, чтобы хранить его в своем сердце. Я не могу положить его на вершину своей башни лжи.

Хауф материализуется на тропинке, ведущей к лестнице больницы, и бесстрастно смотрит на меня. В его глазах читается расчет, и он оценивает мою реакцию.

— Мне нужно домой, — выдавливаю я и встаю, ловя куртку Кенана, пока она не упала. Я пока не хочу ее отдавать; мне нужно чувство безопасности, которое она мне дает, чтобы продержаться еще немного.

— Мне так жаль, — шепчет Кенан.

Когда я смотрю на него, его глаза, полные боли, все еще смотрят на меня, и в моей голове пробуждается мысль. Мое горе можно использовать, чтобы убедить его. Хауф улыбается.

— Ты не видишь реальность, Кенан? — сдерживаю дрожь в голосе. — Пытки. Смерть. Это происходит. Это случится с тобой, если ты не уедешь.

— Салама… — начинает он, вставая.

— Нет! — кричу я, сжимая кулаки вместо того, чтобы они тряслись. — Почему это не доходит до тебя? Твои братья и сестры никогда не исцелятся. Ты умрешь за дело, которое никому за пределами Сирии не интересно. Эти комментарии на YouTube замечательные, но никто нам не помогает. Ты будешь гнить в тюрьме и подвергаться пыткам всю оставшуюся жизнь, и никто тебя не спасет. Ты серьезно бросаешь своих братьев и сестер на растерзание волкам? Ты вообще понимаешь, что происходит с беженцами в Европе?

Он грубо прочищает горло.

— Я... слышал.

Слезы застилают мне глаза, и он вздрагивает на вдохе.

— Кенан, ты думаешь, что ты бескорыстен, — на этот раз мой голос срывается. — Но ты не такой. Представь, что Лама и Юсуф добрались до Сиракуз, и что-то случилось, и я разлучилась с ними. Они так и не нашли твоего дядю. Я не могу гарантировать их безопасность. Я даже не знаю, что я делаю. Их так легко могут похитить и продать. Представь, что это происходит, и ты здесь, застрял в тюрьме, твоя жизнь отрезана от тебя по кусочку, — мои ногти впиваются в рукава. — Это то, чего ты хочешь?

— Нет, конечно, нет! — громко говорит он и отрывает взгляд, чтобы потереть рукой слезящиеся глаза.

— Корабль отплывает двадцать пятого марта, — говорю я, молясь, чтобы семена сомнения проросли в его разум. Чтобы они проросли, как кресс-салат. — Подумай, чьими жизнями ты здесь рискуешь.

Синаптические сигналы моего мозга неисправны, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на возвращении к Лейле. Я хочу быть подальше от людей, кричать, плакать и скорбеть.

— Я иду домой, — говорю я.

Он кивает.

— У меня твоя сумка.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он спускается по ступенькам. Я теряюсь в собственных муках, полагаясь на мышечную память, чтобы вернуться домой, а слезы текут по моим щекам. Дрожь пробегает вверх и вниз по моему скелету, раскалывая мои кости. Внутри меня война, и я в ней единственная жертва.

— Мы на месте, — говорит он, и я чуть не врезаюсь в его спину.

— Спасибо, — тихо говорю я, протягивая ему куртку обратно, и часть меня думает спросить, могу ли я оставить ее себе на день. Мой шок от этой мысли немного облегчает мою печаль. Он берет ее и протягивает мне мою сумку.

Он замечает дорожки слез на моем лице, осознание проясняется в его глазах.

— Салама, — тихо говорит он, и мои ресницы трепещут. То, как он произносит мое имя, произнося каждую гласную и согласную, даже сейчас заставляет меня чувствовать, как в моих венах растут цветы.

— Да? — говорю я, подстраиваясь под его тон.

Он закусывает губу.

— Пожалуйста, береги себя.

Я обхватываю себя руками за талию.

— Берегу.

Он грустно улыбается.

— Точно?

Его взгляд скользит от моих острых скул к моим костлявым запястьям. Возможно, я начала видеть цвета, веря в слова Лейлы и Кенана, но это не имеет власти над моей виной. Как будто меня медленно отравляют. Найти счастье — это просто лечить симптомы, а не причину болезни, которая с каждой минутой становится сильнее. Мой желудок не может удерживать пищу достаточно долго, и я провожу ночи либо беспомощно ворочаясь от кошмаров, либо страдая от бессонницы. Результатом является хрупкое тело, держащее хрупкий разум, ожидающее шепота катастрофы, чтобы развалиться.

Кенан делает шаг вперед, пересекая пропасть близости, лежащую между нами, и, как действуют законы физики, давление увеличивается. Ореол, любезно предоставленный полуденным солнцем, покоится на его каштановых волосах. Он залит золотом, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.