Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 71

Я сидел, скрючившись в своей нише. На коленях у меня лежал Ветер, тихо посапывая. В руках же я ворочал камни, кожу и шнуры, собирая новый болас. Но не изобретательский пыл двигал мной сейчас, а нужда – та самая, что приходит в самый неподходящий момент. Старый болас Вака прихватизировал, и скорее всего, выбросил, а если и нет, мне он его точно не вернёт. Значит, нужен новый. Да и работа руками успокаивала, что мне сейчас было очень необходимо.

И я недооценил Ваку. И переоценил себя. Глупая, детская ошибка, которая может стоить жизни невинному животному и которая поставила крест на моем почти хитроумном плане. Я думал, что смогу дирижировать ими, что достаточно бросить в их мир правильные идеи, обёрнутые в их же мифы, и они примут их как родные. Но нет. Не все будут плясать под мою дудку, как бы хорошо я ни заливался соловьём. Вака, как и близкие к нему охотники, точно теперь не дадут собой помыкать. Он это ясно дал понять. Эта сцена и сейчас стояла перед глазами.

Я понимал, что произошло. Это было столкновение жестокого традиционализма и рационального адаптационизма. Я предлагал путь разума, договора, даже симбиоза с духами. Вака же показал путь силы, крови и бескомпромиссной самостоятельности. И в этой стычке победил Вака. Грубо, бесхитростно и эффективно. Его, по сути, и обвинить не в чем – ни Горму, ни Сови, ни кому бы то ни было. Это была его добыча, и он мог делать с ней всё, что считал нужным. И он решил перерезать ей горло, даже не боясь разгневать Белого Волка, обречь волчонка и потерять шанс на сакральную подмогу для сына.

«Хотя… какой там сын?» – подумал я, прикусывая губу.

После разговора с Рандом картина окончательно прояснилась. Вака видел в сыне не дитя, а просто инструмент. Орудие для воплощения своих идей и несбывшихся желаний. Кажется, что‑то это мне напоминает…

Да и обладать такой личной, истеричной привязанностью, как Ита, и вовсе было несвойственно обществу, где вся община занимается воспитанием. Это была аномалия. Даже Горм, по сути, не то чтобы сильно опекал свою дочь. Да, он делал определённые шаги в её пользу, но они очень странно совпадали с его собственным укреплением и усилением власти. Всё здесь было переплетено, каждый поступок имел двойное, а то и тройное дно.

Я выдохнул, затягивая последний узел на боласе, и положил его рядом. Ветер во сне дёрнул лапкой.

– Как же у людей всё сложно, – тихо сказал я пустой нише. – Что сейчас, что через десять тысяч лет, что через пятьдесят.

Было бы куда проще, если бы они и впрямь представляли собой те устаревшие образы из старых учебников – прямолинейные, простые и тупые обезьянки с палками. Но нет. Они уже сформировались как полноценный вид Homo sapiens, который ничем не отличается от современных людей. А следовательно, обладают всей гаммой эмоций, чувств и мотиваций: алчностью, честолюбием, любовью, ненавистью, страхом, расчётом. Просто эти чувства не смазаны слоями условностей, этикета и культуры.

И тут я задумался глубже. Я и раньше отмечал про себя, что для конца верхнего палеолита… здесь всё было слишком развито. Культура, образное мышление, технологии более высокого уровня, анимистическое понимание мира, построенное в цельную, пусть и примитивную систему. Всё это было на уровне, явно превышающем те скупые представления, которые строили учёные по обломкам костей и камней.

«Такое чувство, будто эпоха уже совершила какой‑то скачок, – подумал я. – Или… или это не скачок эпохи. Может, это просто локальное явление, касающееся именно этого племени – племени Белого Волка? Системы общин, вокруг которых сложилась более сложная социальная структура и мировоззрение?»

Ответов дать я никаких не мог. Это мог быть эффект более успешного внедрения технологий и передачи информации между общинами. Хотя, судя по тому, что я видел, технологии внедрялись не так уж и легко.

И снова в ушах зазвучали слова Азы: «Ты чем‑то похож на него… На Белого Волка».

Что‑то в его тоне было такое… не ностальгическое, не метафорическое. Другое…

Мысли путались, нагромождаясь одна на другую, но в их хаосе начинала проступать новая, пугающая и одновременно манящая картина. Возможно, я оказался здесь не просто так. Но это уже попахивало нарциссизмом и синдромом «избранного» – он же так назывался, да?

И тут тень внезапно упала на вход в нишу. Я поднял голову. Белк стоял, загораживая свет заходящего солнца, и смотрел на хаос из камней и ремней у меня на коленях.

– Чем занимаешься? – спросил он просто, без осуждения.

– Болас делаю, – честно признался я, не отрываясь от работы. – Потом пойду за козой.

Слова вышли сами, обнажая глупость замысла. Я даже не представлял, как проверну это. Но и бездействовать тоже было нельзя. У меня было примерное понимание, где они могут обитать – скалы, осыпи. И общие признаки из книг. Но не было ничего из главного: опыта выслеживания, умения читать следы, банального навыка в подобной охоте. И местности я не знал. Вообще. Бор, кусок леса да тропа к реке – вот и вся география. Осознание ситуации, в которой я оказался, совсем не радовало.

«Хотя стоило уже привыкнуть к таким поворотам судьбы», – сказал я мысленно сам себе.

Вряд ли теперь какой‑то охотник пойдёт со мной. И тем более – по моей указке. А теперь, после демарша Ваки, и Горм вряд ли кого‑то отправит: он наверняка встретит яростное сопротивление. Вака прилюдно дал понять, что я имел отношение к его «дару», что как‑то повлиял на старейшин и шамана. Он показал всем, кто я есть: чужак, пытающийся манипулировать духами и людьми.

Вот же осёл!

Я с силой ударил кулаком по земле рядом. Пыль взметнулась облачком, мелкие камни разлетелись в стороны.

– Эй, ты чего удумал? – Белк нахмурился. – Тебе нельзя уходить. Ты меня не слышал?

Переложив Ветра на его лежанку, я встал, отряхивая руки.

– Я всё хорошо слышал, – сказал я, и голос мой звучал хрипло от сдержанной ярости и отчаяния. – Но без молока Ветер умрёт! А я не могу себе этого позволить!

Белк покачал головой.

– У тебя не выйдет. Если ты думаешь, что сможешь выследить рогатую, поймать её… Да ты даже не поспеешь за ней по горам. Они чувствуют скалы, как Зиф – камень. Только завидят тебя – и уже несутся вверх по жутким каменным спускам, где ты ногу сломаешь в первом же прыжке. Только тебя тащить будет некому.

– Я всё это знаю! – выкрикнул я, чувствуя, как самоконтроль трещит по швам. – Всё понимаю! Но я не знаю, что мне делать!

– Ты же кормишь волчонка, – сказал Белк более мягко. – Он вроде живой.

– Если так и продолжу кормить – живой он будет недолго! – парировал я. – Ему нужны жиры, особые вещества. Из молока. Понимаешь?

Я уже не пытался объяснять биохимию. Засунул свой костяной нож за пояс и начал сгребать в мешочек подходящие для пращи камни.

– Иди к Хаге, забери мою пращу, – бросил я ему, скорее как приказ, нежели просьбу.

Белк отрицательно покачал головой.

– Нет. Горм сказал: никуда тебя не пускать. Ты останешься на стоянке, пока рана не заживёт.

Этот последний барьер, эта разумная, логичная преграда оказалась последней каплей. Что‑то во мне сорвалось с тормозов.

– Ты баран, Белк! – вырвалось у меня, голос сорвался на крик. – Я должен что‑то делать! Мне кажется, что в тот миг, когда я остановлюсь – тут же умру! Вака ненавидит меня! Ита желает отомстить и шепчет всем, что я несу проклятья! А Ранд, думаешь, он будет просто лежать и мирно выздоравливать⁈ Не думаю! Я не могу позволить себе слабость! Не могу остановиться! Не могу!

Я глубоко, судорожно вдохнул, вывалив наружу весь ком тревоги, страха и ярости. Грудь ходила ходуном. Белк не отшатнулся, не нахмурился сильнее. Он просто стоял и спокойно слушал.

Когда я закончил, повисла тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и писком Ветра. Потом Белк вновь заговорил, и в его голосе не было ни гнева, ни укора:

– Тогда иди к Горму. Если он даст добро, я не буду стоять на твоей тропе.

Я глубоко вздохнул, ощущая, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя стыд и пустоту.